— Афина солгала, — перебила его Ана. Её голос был мягким, как шум волн, которые она так любила когда-то. — Открой глаза.
— Чтобы окаменеть?! Я не дурак!
— Ты не дурак, — согласилась она. — Ты просто напуганный мальчик, которого послали делать грязную работу. Посмотри на меня, Персей. Я не вооружена. И на мне нет очков.
Персей замер. Дрожь пробила его тело.
Без очков? Это значит смерть. Мгновенная.
Но смерти не наступало. Он чувствовал запах тины, слышал дыхание окружающих, чувствовал холод камней спиной.
Любопытство — или судьба — оказалось сильнее страха.
Он приоткрыл один глаз.
Ана сидела перед ним на корточках. Очки лежали у неё на коленях.
Она смотрела прямо на него. Её золотые глаза, полные древней тоски и бесконечного терпения, не излучали ни магии, ни злобы.
Персей перестал дышать. Он ждал, что его кожа начнет твердеть. Что сердце остановится.
Но сердце билось. Тук-тук. Тук-тук.
— Я… я живой? — прошептал он, ощупывая свое лицо.
— Ты живой, — кивнула Ана. — Потому что я не хочу твоей смерти. Мой взгляд — это оружие, Персей. Но курок нажимаю я. А не Афина.
Персей медленно сел. Он смотрел на девушку, которую убил три тысячи лет назад. И видел не клубок змей и клыки (как рисовали на вазах). Он видел бледное лицо, шрам на шее и глаза цвета солнца.
— Ты… красивая, — вырвалось у него. Это было не про внешность. Это было про осознание чудовищной ошибки. — Почему они нарисовали тебя уродом?
— Потому что проще убить урода, чем девушку, — ответила Стеф, подходя и вставая за правым плечом сестры. — Чтобы сделать из тебя героя, им нужно было сделать из неё монстра.
Ева встала за левым плечом. Три сестры возвышались над героем, но теперь они не казались ему врагами. Они казались… судьями, которые решили помиловать.
— Я… — у Персея задрожали губы. Слезы, которые он сдерживал веками, прячась за бравадой «победителя», хлынули из глаз. — Я боялся. Я так боялся. Мать… Полидект… Боги… Они все чего-то хотели. А я просто хотел домой.
Он закрыл лицо грязными руками и заплакал. Горько, навзрыд.
Ана протянула руку и коснулась его мокрых, спутанных волос.
— Мы знаем, — сказала она. — Мы тоже просто хотели домой.
— Добро пожаловать в клуб, приятель, — сказала Синия, наблюдая за этой сценой со стороны. — Здесь все хотят домой. Но дом сожгли, так что мы строим новый.
Геракл на своем валуне перестал жевать яблоко. Он смотрел на Персея, которого утешала Горгона, и в его глазах, свободных от безумия, светилось понимание.
— Мир перевернулся, — пророкотал он. — И мне нравится этот новый мир.
В этот момент воздух рядом с ними хлопнул.
Появился Добби.
На нем было уже три шапки (одна на другой) и фартук с гербом Хогвартса. В руках он держал огромный поднос, накрытый полотенцем.
— Добби почувствовал, что здесь много грустных героев! — пропищал он. — А грустным героям нужны сэндвичи! С индейкой и клюквенным соусом!
Он сунул поднос под нос рыдающему Персею.
— Берите, сэр Плакса! — настойчиво предложил эльф. — Еда помогает от слез! Добби проверял!
Персей шмыгнул носом. Он посмотрел на маленькое ушастое существо, потом на сэндвичи.
— Это… амброзия? — спросил он с надеждой.
— Это лучше! — гордо заявил Добби. — Это кухня миссис Уизли по спецзаказу Гарри Поттера!
Персей взял сэндвич. Он откусил кусок, все еще всхлипывая.
Ана улыбнулась и надела очки обратно.
— Ешь, Персей. Тебе понадобятся силы. Афина не прощает дезертиров.
— К черту Афину, — пробурчал Персей с набитым ртом. — У неё нет сэндвичей.
Гарри переглянулся с Дамблдором. Директор прятал улыбку в бороду.
— Кажется, — сказал Дамблдор, — наш факультет «Иностранных специалистов» пополнился еще двумя студентами.
Глава 14. Чай для тех, кто слишком велик
Лес шумел. Но это был не тот добрый, зеленый шум, к которому привык Хагрид. Лес стонал. Деревья скрипели, словно у них ломило суставы, а тени между корнями казались слишком густыми, маслянистыми.
Хагрид тащил тушу мертвого акромантула. Это был не Арагог, а один из его дальних потомков, павший жертвой неизвестной темной твари, что завелась в чаще. Паук был огромным, размером с небольшую карету, и весил целую тонну. Хагрид упирался сапогами в влажную землю, кряхтел, утирая пот рукавом кротовой шубы. Ему было тяжело. Не физически — силы полувеликану было не занимать. Ему было тяжело на душе.
— Эх, бедолага, — бормотал он, перехватывая мохнатую лапу. — И кто ж тебя так…
Вдруг лес затих. Птицы смолкли. Даже ветер перестал путаться в кронах.
Хагрид почувствовал спиной взгляд. Тяжелый. Древний.