Персей улыбнулся — робко, но искренне.
— Они капризные. Но я покажу.
В дальнем углу комнаты Невилл пересаживал какой-то агрессивный куст в горшок побольше. Куст пытался укусить его за палец, но Невилл ловко шлепал его лопаткой.
Вокруг него, совершая сложные пируэты и размахивая руками, как мельница, кружила Луна Лавгуд.
— Осторожнее, Невилл! — напевала она. — Ты почти наступил на Бундящую жужелицу!
Невилл замер, держа ногу на весу.
— На кого?
— На Бундящую жужелицу, — пояснила Луна, глядя куда-то в район левого уха Невилла. — Они очень редкие. Появляются там, где назревает какое-то возмущение в обществе. Они питаются духом противоречия и крошками от печенья.
— Она… опасная? — уточнил Невилл, осторожно ставя ногу в другое место.
— О, нет, — улыбнулась Луна. — Она просто очень громко топает. Ментально. Если их наберется много, они могут затопать даже Министра магии. Я думаю, она пришла, потому что ты решил взбунтоваться против правил ботаники и скрестить ядовитую тентакулу с геранью.
Невилл покраснел.
— Это не бунт. Это… селекция.
— Это бунт, — уверенно кивнула Луна. — Жужелицы не врут. Они бундят.
Гарри и Синия наблюдали за всем этим, сидя у камина.
Синия грела руки о кружку.
— Посмотри на них, — сказала она. — Герой, который боится смотреть. Горгона, которая боится, что на неё посмотрят. Слизеринец, который чинит водопровод с грязнокровкой. И девочка, которая видит бунтующих жуков.
— И мальчик, который должен был умереть, — добавил Гарри. — С демоном, который должен был его убить.
Синия положила голову ему на плечо.
— Мы не просто «Клуб разбитых», Гарри. Мы — коллекция невозможных вероятностей. Волдеморт просчитывает ходы. Зевс просчитывает власть. А мы… мы просто существуем вопреки всем законам жанра.
— И это, — сказал Гарри, глядя, как Персей учит Еву шнуровать сандалии, а Драко спорит с Гермионой о сантехнике, — наша главная сила. Они не знают, как с нами бороться, потому что нас не должно быть.
В этот момент дверь Выручай-комнаты распахнулась.
На пороге стоял запыхавшийся, но сияющий Хагрид. А за его спиной маячила гигантская фигура.
— Ребята! — гаркнул Хагрид. — Вы не поверите! Герк… то есть Геракл… он только что научил Грохха играть в «Камень-Ножницы-Бумага»! И Грохх не съел камень!
Геракл, протиснувшись в дверь (комната услужливо расширила проем), смущенно почесал затылок. Повязки Атэ на его глазах не было. Взгляд был ясным.
— Это было несложно, — пророкотал он. — Главное — объяснить, что бумага может обернуть камень. Грохх любит заворачивать вещи.
В комнате повисла тишина, а потом все, как по команде, рассмеялись.
Команда была в сборе. «Неминуемая сила» была готова.
***
Утро в Большом Зале началось не с сов. Оно началось с того, что двери распахнулись от удара такой силы, что с петель посыпалась вековая пыль.
Вошел не Волдеморт. И не дементоры.
Вошла Делегация.
Впереди шествовала женщина в сером, наглухо застегнутом деловом костюме, который сидел на ней как броня. Ее волосы были стянуты в пучок так туго, что казалось, кожа на лице вот-вот лопнет. В руках она несла не щит и копье, а огромную, пухлую папку с документами и перо, с которого капали чернила цвета желчи. Афина.
Рядом с ней, тяжело топая мокрыми сапогами, шел мужчина в адмиральском кителе на голое тело. От него пахло тиной, дешевым ромом и скандалом. Он сжимал трезубец, как полицейскую дубинку. Посейдон.
Зал затих. Дамблдор встал из-за стола, его лицо было непроницаемым, но в глазах плясали опасные огоньки.
— Кто вы? — спросил он вежливо, но так, что эхо разнеслось под потолком.
Афина не удостоила его взглядом. Она подошла к центру зала, развернула папку и, поправив очки, начала читать скрипучим, механическим голосом:
— Именем Высшего Порядка и Департамента Нравственной Стабильности! Мы, уполномоченные представители Комитета по Защите Традиций от Реальности, объявляем о введении чрезвычайного режима «Стерильность».
Она обвела зал взглядом, полным брезгливости.
— Пункт 1. Запрещается ношение одежды ярких цветов, так как это провоцирует нездоровые фантазии и отвлекает от страдания, которое облагораживает.
— Пункт 2. Запрещается смех громче 30 децибел. Смех — это признак легкомыслия и неуважения к серьезности текущего момента.
Посейдон ударил трезубцем в пол.
— А еще запретить воду! — рыкнул он. — В смысле, купаться! Только по расписанию! И в одежде! Чтобы никаких… этих… русалочьих мыслей!