— Мы боги! — рявкнул Посейдон.
— Вы — хулиганы, — поправила МакГонагалл. — И вы топчете мой пол. Вон.
— Вы защищаете себя от нас, — повторила Ана, глядя в глаза Афины. Она сделала еще один шаг, и теперь стояла прямо перед Афиной, возвышаясь над ней не ростом, а духом. — От жизни в любом ее проявлении.
Ана сняла очки. Но она не стала превращать богиню в камень. Она заставила её смотреть.
— Жизнь — это не прямая линия в твоем отчете, Афина. Жизнь — это грязь, это кровь, это слезы. Это ошибки. Это любовь, которая не спрашивает разрешения у Министерства. Жизнь — это хаос, из которого рождаются звезды. А вы… вы хотите превратить мир в музей. В стерильный, холодный морг, где все лежат по полочкам, с бирками на ногах, и никто не дышит, чтобы не нарушить тишину.
— Это порядок! — взвизгнула Афина, пятясь назад и прикрываясь папкой. — Это структура! Без нас вы — животные!
— Животные убивают ради еды. Вы убиваете ради тщеславия, — отрезала Ана. — А вы — мертвые. Вы застыли в своих мифах три тысячи лет назад. Вы не живете, вы функционируете. И вы ненавидите нас, потому что мы, «разбитые», «проклятые», «неправильные», — мы живем ярче, чем вы на своем золотом Олимпе.
Ана сделала еще один шаг. Теперь она говорила не только для Афины. Она говорила для всего Большого Зала, для каждого студента, которого пытались загнать в рамки абсурдных запретов.
— Есть вещи, которые нужно запрещать, Афина. Жестокость. Предательство. Насилие над слабым. То, что превращает человека в зверя. Но вы… вы запрещаете то, что делает нас людьми.
Она указала на Гарри и Синию, которые стояли плечом к плечу. На Драко, стоящего рядом с Роном.
— Дружба. Милосердие. Взаимовыручка. Душевное тепло. Вы называете это «риском», «развратом», «нарушением». Вы видите грязь там, где её нет, потому что ваши собственные глаза забиты грязью тысячелетий.
— Мы защищаем чистоту! — прошипела богиня, но её голос дрогнул.
— Вы защищаете свою гордыню! — голос Аны зазвенел сталью. — Если вы запретите норму… если вы отнимете у людей право любить, право касаться друг друга, право ошибаться и прощать… человечество рухнет. Оно превратится в стадо, которое умеет только бояться и подчиняться.
Она подошла к Афине вплотную. Богиня мудрости казалась карликом перед этой девушкой в черных очках.
— Тебе не нужны люди, Афина. Тебе нужна выжженная пустыня. Гладкая, стерильная, мертвая пустыня, где никто не посмеет быть красивее тебя. Где никто не будет счастливее тебя. Ты хочешь править кладбищем, потому что только мертвые не вызывают у тебя зависти.
— Я… я Богиня! — Афина попыталась выпрямиться, но слова Аны давили на неё тяжелее могильной плиты.
— Ты — величайшая из лгуний, — припечатала Ана. — Ты говоришь «мораль», а подразумеваешь «контроль». Ты говоришь «традиция», а подразумеваешь «стагнация». И сегодня мы отменяем твои законы. Потому что живое всегда побеждает мертвое.
В зале повисла звенящая тишина. Студенты смотрели на Ану не как на новенькую, а как на пророка. Она озвучила то, что они чувствовали кожей: эти запреты были направлены не против «зла», а против самой жизни.
— Хватит болтать! — взревел Посейдон, чувствуя, как уходит почва из-под ног (в переносном смысле, пока что). — Я сотру вас! Я утоплю этот замок!
Он замахнулся трезубцем, собираясь призвать цунами прямо из кубков с тыквенным соком.
Но тут произошло то, чего никто не ожидал.
Нюхлер, сидевший на плече Геракла, увидел блестящий золотой трезубец.
Маленький зверек, не ведающий страха перед богами, прыгнул.
В полете он выхватил трезубец из рук опешившего бога (нюхлеры удивительно сильны, когда речь идет о золоте) и, приземлившись на стол Пуффендуя, дал деру, унося символ власти морей в сторону кухни.
— МОЯ ВИЛКА! — заорал Посейдон, бросаясь в погоню, спотыкаясь о скамейки и путаясь в собственной мантии. Он выглядел не как грозный повелитель стихий, а как пьяный матрос, у которого украли кошелек.
Афина осталась одна. Она выхватила палочку (которую, видимо, конфисковала у кого-то из студентов).
— Я аннулирую вас! — закричала она. — Делетриус!
Но магия не сработала. Замок блокировал её.
Зато сработал Пивз.
Полтергейст вылетел из люстры прямо над головой Афины. Он был одет в судейскую мантию и парик.
— ВИНОВНА! — провизжал он. — ВИНОВНА В ЗА-НУД-СТВЕ!
Он перевернул огромное ведро, которое держал в руках.
На безупречный серый костюм Афины, на её идеально уложенный пучок, на её драгоценную папку с жалобами обрушился поток… чернил. Самых стойких, магических, несмываемых чернил, которые Филч конфисковал у близнецов Уизли пять лет назад.