К ним подошел патрульный.
— Гражданин, — сказал он мужчине. — Я зафиксировал у вас учащенное сердцебиение при взгляде на гражданку. Это ментальное преступление. Пройдемте на процедуру «Очищения».
Мужчина не сопротивлялся. Он просто встал и пошел, волоча ноги. Женщина даже не повернула головы.
Гарри почувствовал, как к горлу подступает тошнота.
Это был мир, где жизнь не убивали. Её просто запретили.
Здесь было чисто. Здесь было безопасно.
И здесь было абсолютно, невыносимо мертво.
— Эй, ты, — раздался шепот из переулка. — Ты новенький? Ты еще не выпил воду?
Гарри обернулся. Из тени на него смотрел… Невилл Лонгботтом.
Но он был одет в рванье, зарос щетиной и выглядел как партизан, который не спал неделю.
— Сюда, — махнул он рукой. — Пока «полиция нравов» не заметила, что у тебя глаза живые.
Гарри шагнул в тень. Сон становился всё интереснее. И всё страшнее.
Невилл тащил Гарри через лабиринт одинаковых белых коридоров. Здесь не было мусора, не было граффити. Стены были пугающе чистыми.
— Не пей воду, — шепнул Невилл, оглядываясь. — Они что-то туда добавляют. Чтобы ты… ничего не хотел. Вообще ничего. Чтобы тебе всё было всё равно.
Они прошли мимо автомата с газировкой. На нем висел плакат с изображением Посейдона в белом халате, который грозил пальцем:
«Жажда — это слабость плоти. Пей «Воду Забвения». Вкус чистоты. Вкус пустоты».
— Это его ведомство, — сплюнул Невилл. — Посейдон заведует водоканалом. Эта дрянь убивает память. Люди забывают, как звали их жен. Забывают, что такое держать ребенка на руках. Они просто… существуют. Функционируют.
Они подошли к неприметной двери в стене. Невилл набрал код на панели: «Л-Ю-Б-О-В-Ь».
Дверь с шипением открылась.
Они попали в маленькую, захламленную каморку, забитую старыми книгами, мягкими игрушками и… цветами.
Здесь пахло не хлоркой. Пахло старой бумагой и ванилью.
Посреди комнаты, склонившись над микроскопом, стояла Гермиона. На ней был серый комбинезон, но поверх него она накинула старый, уютный вязаный кардиган — преступление высшей степени в этом мире.
— Гарри! — она обернулась. Её глаза были красными от бессонницы, но живыми. — Ты добрался! Слава Мерлину, ты не прошел сканирование на эмпатию!
— Что это за место? — Гарри огляделся. На полках стояли банки с чем-то ярким.
— Это Сопротивление, — горько усмехнулась Гермиона. — Или то, что от него осталось. Мы пытаемся сохранить… семена.
Она взяла со стола банку. В ней плавала красная роза.
— Это — контрабанда, — прошептала она. — Цветы запрещены. Они слишком яркие. Они вызывают «неконтролируемые эмоциональные всплески». Афина приказала залить все сады бетоном.
— А это? — Гарри указал на стопку книг.
— «Ромео и Джульетта», «Гордость и предубеждение», — перечислила Гермиона. — Эскапистская литература. За хранение — стирание личности. Афина считает, что эти книги — инструкция по разврату.
В этот момент в дверь постучали.
Три удара. Пауза. Два удара.
Невилл напрягся, схватившись за монтировку (дань уважения Гордону Фримену).
Гермиона посмотрела на экран камеры наблюдения.
— Свои. Открывай.
В комнату вошел офицер «Полиции Нравов».
На нем была белая, глянцевая броня, стилизованная под античные доспехи, и глухая маска без лица. В руке он держал электрическую дубинку для «усмирения страстей».
Офицер снял шлем.
Под ним оказалось бледное, потное лицо Драко Малфоя.
— Я больше не могу, — выдохнул он, бросая шлем на стол. — Я сегодня оштрафовал старушку за то, что она кормила голубей. Протокол: «Публичная демонстрация привязанности к низшим формам жизни».
Драко сел на стул, закрыв лицо руками.
— Этот мир болен, Грейнджер. Они запретили кошек. Потому что кошки мурлычут, а мурлыканье — это «звук гедонизма».
— Ты принес? — спросила Гермиона.
Драко полез за пазуху своей брони. Он достал оттуда маленький, завернутый в тряпку сверток.
Он развернул его дрожащими руками.
Внутри лежал кусок шоколада.
— Шоколад, — прошептал Невилл благоговейно. — Настоящий?
— Да, — кивнул Драко. — Из личных запасов Посейдона. Этот лицемер жрет его сам, пока всех остальных кормит безвкусной протеиновой пастой.
Гермиона разломила шоколад на четыре крошечные части.
— Ешьте, — сказала она. — Это поможет вызвать Патронуса. Или хотя бы вспомнить, что мы люди.
Гарри положил кусочек в рот. Вкус какао показался ему самым ярким ощущением за всю жизнь.