Свист, удар по земле — человек только входил во вкус, подбирая силу и широту взмаха, а Элли уже орала во весь голос; кляп заглушал отчаянный, почти животный крик, и ночную тишину нарушали только сдавленные хрипы. Никаких мыслей, никакой надежды на спасение — только крик, полный ужаса.
Первый же удар выбил из легких воздух, заставив тело выгнуться, желая убежать от жгучей, разъедающей боли. Но чтобы там ни говорили о возможностях человека на грани отчаяния — веревки оказались сильнее. Элли билась в путах, вопила, слез уже не было — время жалеть себя прошло.
Второй удар, третий — сознание услужливо покинуло ее, и девушка погрузилась в непроглядную тьму, надеясь, что проснется, когда весь этот кошмар закончится. Но ей не позволили — пытка была остановлена, ее привели в чувства, даже дали немного воды. А затем продолжили.
Храбрые герои терпят оставшиеся удары, лишь крепче сжимая зубы; Элли же проваливалась в глубокий обморок.
С холодной, садистской педантичностью ее приводили в чувство, ударяли плетью, и повторяли все заново. Ей не оставляли ни единого шанса спастись от боли, которая заполоняла все тело.
Боль была всегда: удар приносил новую волну; сознание растворялось, и в тех коротких видениях, которые проносились перед глазами прежде, чем ее будили, ей тоже было больно. Везде боль, всепоглощающая, жгучая, смертельная, от которой не было спасения.
С последним ударом девушка вновь потеряла сознание и очнулась лишь поздним утром. Ее донесли до комнаты, но оставили лежать на холодном полу. Каждое движение отдавалось глухой болью, и Элли понадобилось немало времени, чтобы ползком добраться до кровати. Растянувшись на жестком матрасе, она пыталась вспомнить хоть что-то светлое, хоть что-то, что могло придать ей сил.
Ничего. Вся ее нынешняя жизнь — одно сплошное серое ничто. Ее прошлая жизнь… а была ли она когда-нибудь? Существовал ли Варшавский медицинский университет? Существовал ли вообще такой город? А страна? Настоящими ли были ее воспоминания о беззаботном детстве, об обществе, где за проступки людей не избивали плетью и не продавали в рабство? Мир, где признавалось главенство человеческой жизни, царили гуманистические идеалы,и люди были равны…
Или такого мира не было? Никогда не было. Элли его точно выдумала. Девушка не помнила вследствие чего она потеряла память и водрузила на место настоящих воспоминаний какие-то утопические картинки. Теперь она была уверена, что так и было. Просто не могло быть иначе.
Ей не позволили долго отдыхать — вечером призвали выполнять свои обязанности. Развешивая вычищенные платья, Элли украдкой осмотрела искалеченную спину: отметины оказались не такими уж и глубокими и уже затянулись тонкой пленкой кожи. Видя ее интерес, одна из служанок объяснила, что плеть смазывают специальным раствором, который ускоряет заживление ран. В публичном доме никому не нужны женщины, изувеченные отвратительными шрамами. Даже в качестве прислуги.
Всю неделю Элли провела в почти бессознательном состоянии: на автомате выполняла порученную ей работу, как призрачная тень скользила по безлюдным коридорам борделя, стараясь не попадаться на глаза хозяевам. Ночью ее вновь мучали кошмары — на этот раз видения якобы прошлой жизни обладали особой красочностью. Словно чувствуя, что их время на исходе, они старались убедить девушку в своей правдивости. Она просыпалась со слезами на глазах, которые, впрочем, высыхали задолго до того, как она выходила в коридор.
Ничего не менялось. В этом сером, пыльном и злом мире все застыло. День сменялся другим и в точности повторял его. Менялись лица людей, но не менялось их отношение; менялись слова, но не менялся смысл.
Элли была здесь чужой, и никто не собирался помогать ей.
На исходе недели Элли приказали подняться наверх; перед этим ее зачем-то вымыли, растерли кожу, одели в чистое платье и даже расчесали волосы. Мельком глянув на себя в зеркало, девушка мысленно отстраненно отметила, что сама на себя не похожа.
Ормак довел ее до комнаты, цепко держа за локоть. Все это время мужчина настойчиво что-то втолковывал, чего-то от нее требовал, увещевал. Элли не могла понять его — он говорил чересчур быстро, отрывочно, постоянно перескакивая то на угрозы, то на просьбы.
Для чего ее ведут в комнаты? Может быть, опять произошла поножовщина, и ее готовят к виду забрызганных кровью стен и хрипящих на последнем издыхании мужчин и женщин? Но Элли никогда не боялась крови, и толстяк это знал. Как же этот суетливый, вертлявый человек ее раздражал...