Платье оказалось новым; чистым, из добротной, мягкой на ощупь ткани нежного голубого цвета. Еще к платью прилагался легкий, декоративный корсет, от которого Элли пришла в неописуемый, девчачий восторг — ни разу в этом мире у нее не было такой красивой одежды. Покрутившись вокруг своей оси, тщетно стараясь рассмотреть себя со всех сторон, Элли с большим энтузиазмом принялась искать зеркало. То нашлось почти сразу — девушка радостно провернула крутящуюся раму, и в ужасе отшатнулась, увидев мелькнувшее отражение.
Шея пестрила черными пятнами синяков и багровым следом от петли веревки, щеки и лоб были изуродованы мелкими порезами как от маленьких когтей, на правом виске расплылся огромный, уродливый фиолетовый синяк.
Перед глазами тут же всплыли обрывочные воспоминания — ее тащат по лестнице вниз, не слишком аккуратно кладут на деревянный стол, кажется, связывают руки. Над девушкой склоняется неясная черная тень; что-то спрашивают, что-то требуют, но девушка не понимает языка и может только молить отпустить ее. К ее лбу прикасается чужая, холодная рука, и все тело Элли охватывает агония. Симфония боли и страха стремительно уволакивает ее куда-то внутрь подсознания, где из неведомых глубин небытия восстают страшные, ни на что не похожие существа. Девушка пробирается по лабиринту кошмаров, бежит, спотыкается и падает, проваливаясь ниже и ниже, прямо в пасть огромному клыкастому червю…
Ее родные, похожие на страдающих чумой, приветственно тянут к ней руки; ее друзья обступают ее со всех сторон, наперебой крича и хватая ее за руки. Много знакомых лиц, и все они — истлевшие, иссохшие, с отвратительными язвами или свисающими оторванными клочьями кожи; каждый хочет от нее одного — чтобы она даровала им покой. Элли кричит, пытается отбиться, но их слишком много. Она падает на колени, пытается зажать уши, но ей не позволяют; толпа подхватывает ее на руки, стремительно, словно горная река, несет в непроглядную тьму, и когда Элли, в очередной раз, приходит в себя, она понимает, что стоит на деревянном помосте, а на шее у нее — огромная, грубая, черная петля. Рядом стоит палач — закутанный во все черное мужчина. Толпа под ее ногами не успокаивается, свистит и улюлюкает. Палач властно поднимает руку и наступает тишина; зачитывается приговор. Ее обвиняют… она не понимает в чем ее обвиняют. Неповиновение? Кому?
Человек в черном театральным жестом отбрасывает свиток прочь, берется двумя руками за большой рычаг и в последний раз спрашивает Элли. И девушка, сквозь раздирающие ее рыдания, пытается перекричать шум, чтобы объяснить, что она не понимает языка, на котором с ней говорят. Но палачу наплевать; он может принять лишь один ответ, и она не собирается его давать. Протяжный скрип, секундное падение… девушка чувствует, как все ее тело заходится в предсмертной конвульсии — конструкция виселицы сделана так, чтобы не ломать позвонки, а оставлять жертву медленно умирать от удушья на потеху толпе.
Зеркало повернулось и остановилось, видение исчезло, и на Элли взглянуло ее обычное отражение: бледное, с парой ссадин от падения на щеках и лбу, но без жутких порезов и отметин.
Огромным усилием воли Элли заставила взять себя в руки — все это не могло быть взаправду. Переборов легкую дрожь, девушка отвернулась от зеркала и попыталась отвлечь себя. На глаза попался портрет — молодая, красивая женщина с чистыми серыми глазами. Высокий лоб, светлая кожа, копна ярко-рыжих волос — на портрете была изображена редкая красавица. Элли невольно залюбовалась, восхищаясь мастерством художника, казалось, еще чуть-чуть, и женщина повернет красивую голову, грозно сдвинет брови и отчитает девушку за то, что та пялится на нее с открытым ртом.