— Ты можешь прочесть вот это? — Корвин протянул ей раскрытый том, и Элли послушно пробежалась глазами по странице. Сердце екнуло и забилось в несколько раз быстрее, норовя вырваться из грудной клетки: слова искаженные, некоторые буквы незнакомые, но все равно они складывались в похожий на английский язык.
— Могу…
— Что это за язык? Где ты ему научилась? — Корвин вырвал книгу из ее рук и вновь крепко схватил ее. — Все ренегаты знают его?
— Я не понимаю о чем вы… я не знаю никаких ренегатов… этот язык мы учили в школе! — Элли безуспешно попыталась вырваться, но тут Корвину видимо надоело с ней возиться: резким движением он повалил девушку на ковер, придавил своим весом и прижал руку ко лбу. За секунду до вспышки боли Элли, предвосхищая муки, лишилась чувств.
Глава 15
⁓⁓⁓
С детства, которое Корвин уже не помнил, его учили не делать поспешных выводов. Добрые и достаточно мудрые наставления канули в лета вместе с родителями некроманта, где-то с пару-тройку веков назад.
Сейчас мужчина с наслаждением откинулся в ванне, полной теплой, почти горячей воды, и размышлял, закрыв глаза и вдыхая горячий пар.
Он погорячился; потерял контроль, превысил все дозволенные рамки. Что сказали бы его родные, увидев окровавленное тело в фамильной библиотеке? По крайней мере мать точно бы потребовала убрать его с глаз долой — она не выносила вида крови. И вообще она была удивительной женщиной — строгой, но справедливой; умной, красивой и своенравной. И сильной. Достойный соперник, победить которого в честном бою практически невозможно. Именно поэтому ренегаты перерезали ее горло во сне, оставив захлебываться ненавистной ей кровью. Корвину тогда было пятнадцать, и юношеской ярости не было предела.
Мужчина медленно выдохнул, погружаясь с головой в воду. Все это было бесконечно давно. Первая кровь врага, кровь его собственной матери на его руках, первые шаги по той стороне… все это сопровождалось свойственной юности горячностью и безрассудством. Он убивал и упивался этой властью.
Война давно закончилась: их растащили по углам, дали в руки утешительный приз, объявив, что победителей нет. Но никогда некромант не признал бы за собой поражения. Даже в ту ночь, когда руки его сводило под тяжестью истекающего кровью тела матери.
Он вынырнул, откинул с лица волосы, закинул руки на бортик; погорячился, слишком погорячился. Интересно, посчитают ли слуги ее труп мусором и поспешат зарыть на заднем дворе, как делали когда-то не раз?
У некроманта почти не осталось врагов. Те, что были, давно сгнили в грубо сколоченных дощатых гробах или переварились в желудке зверей, или разложились в болотной трясине, пропали без вести, стали калеками и доживали свой век где-то в тенях. Словом, Корвин умел убивать и одно время делал это с большим энтузиазмом. Особенно тогда, когда ренегаты попытались пройти Провал и нарушили Договор.
Потребовалось совсем немного, чтобы перед глазами отчетливо всплыла нужная картинка — огромная крепость, внутренний двор которой залит кровью. Кровь везде — на плитах, которыми вымощен пол, на стенах, на лестницах, на огромных воротах, которые, разбитые тараном, обломками свисали на покореженных петлях; гора трупов — некоторые относительно целые, а некоторые разорваны в клочья, как если бы с ними позабавился дикий медведь. В пустых бойницах завывает ветер — и в его вое отчетливо слышатся леденящие душу стоны. И посреди всего этого великолепия стоят двое молодых мужчин. Один, повыше ростом, с белоснежным волосами поднимает с земли сброшенный в пылу битвы плащ, вытирает широкое лезвие меча знаменем поверженного врага и улыбается. Второй — ниже ростом, ветер в бешенстве развевает его длинные черные волосы, светлые глаза, похожие на две льдинки, цепко обводят двор взглядом. В руках у мужчины нет оружия — его меч покоится в ножнах на поясе, но его одежда почти вся промокла от крови.
— Корвин, приятель, ты славно потрудился, — второй, закончив оттирать меч, дружески хлопнул по плечу некроманта. — Больше эти ублюдки сюда не сунутся.
Корвин кивает, медленным шагом обходит двор, изредка останавливаясь перед распростертыми телами. Один жив; сражен мечом, не духами, он зажимает рану на животе и медленно ползет прочь, желая скрыться с глаз чисторожденных. Корвин преграждает ему путь, наступив на скрюченные пальцы, которыми тот пытается ухватиться за неровные плиты; носком сапога переворачивает и досадливо морщится — совсем юнец, да еще и член ордена.