— Что? — Элли удивленно подняла голову.
— Я видел твою прошлую жизнь, в твоем мире, — Корвин опустился перед ней на корточки и чуть улыбнулся, — там ты вела себя совсем по-другому.
— Сложно быть жизнерадостным и веселым когда ты — раб, — огрызнулась Элли. — Вы здесь раздаете удары плетью, сажаете в клетки и причиняете боль за просто так.
— Пересиль себя, — громко рявкнул Корвин и обернулся, с опаской поглядывая на дверь, за который послышалась возня. — Здесь ты — почетный и знатный гость, — за дверью раздались шаги, и Корвин неожиданно легко дотронулся до щеки Элли, — а еще молодая и красивая девушка. Используй это…
Он не успел договорить — комната наполнилась стражниками, которые держали в руках обнаженную сталь. Корвин продолжал смотреть только на Элли, и, казалось, заметил стражу только когда его грубо оттолкнули от нее. В мгновение ока некроманта вновь связали и оттеснили к двери.
Элли рассеянно отвечала на вопросы капитана стражи о том, что произошло, и не пострадала ли она. Полчаса, проведенные с Корвином, пробудили в ней далекое, почти полностью забытое чувство собственного достоинства. И если уж по какому-то невообразимо неразумному закону она обладает властью, то она ей воспользуется.
Весь этот насквозь пропитанный ложью и насилием мир ненавидел Элли и постоянно ей врал; и она намеревалась отплатить ему тем же.
Глава 22
Элли плакала: горько, навзрыд, размазывая по щекам сопли и слезы. Уже стемнело, и в саду дома совета зажглись маленькие огоньки, лишь чуть-чуть рассеивая сгущающуюся тьму. Рыдала девушка громко, но никто не стремился ее утешить — стоило незадачливому прохожему приблизиться, как та начинала жалобно причитать, громко шмыгая носом и начисто отбивая у посторонних желание вникать в суть истерики. Девушка ждала одного конкретного слушателя.
— Он тебя обидел? — Дерек вынырнул из темноты, снимая капюшон и присаживаясь на резную скамейку рядом.
— Нет… то есть обидел, но не в этом дело, — пробормотала Элли, вытирая слезы о подол рубашки.
— Тогда в чем? — мужчина доверительно положил руку на ее плечо и ободряюще улыбнулся.
— Я просто не могу решить, — пробормотала Элли, успокаиваясь. — Он плохой человек, но в моем мире не принято отвечать смертью на причиненное зло. Мы верим, что каждый может исправиться. Специально помещаем этих людей в тюрьмы, где их перевоспитывают.
— В нашем мире смотрят на вещи по-другому. К тому же у нас иные методы.
— Да, я понимаю. Да и этот человек не захочет исправляться, — Элли покачала головой. — Обладая такой безграничной силой, он всегда будет пытаться вернуть себе свободу. И потом найдет меня и отомстит. Мне страшно… он всесилен, я просто не знаю как поступить…
Некоторое время они сидели в тишине, оба наблюдая за огоньками. Они парили в воздухе, освещая листву призрачным сиянием. Девушка снова шмыгнула носом.
— Безграничной? — наконец, задумчиво повторил Дерек, вставая со скамейки и подавая Элли руку. — Я тебе кое-что покажу.
Они зашли в дом и поднялись в одну из верхних комнат. Дерек услужливо распахнул перед Элли дверь и, пропустив вперед, вошел следом. Внутри было сумрачно; огонь в маленьком камине почти не освещал, но хорошо грел. Кабинет был большим, вдоль одной из стен тянулся длинный высокий шкаф с несчастным количеством ящиков и полок. У забранного цветным витражом окна стоял стол, перед ним — пара стульев. Жесткий, со сложным красным узором ковер на полу заглушал звук шагов.
— Корвин — мой младший сводный брат, — Дерек поравнялся с небольшим круглым столиком рядом с камином, задумчиво прошелся пальцем по горлышкам бутылок, выбрал одну и налил в бокал вино. — Мы вместе росли, жили в одном доме, сидели за одним столом. Я не буду врать — мы не были счастливой семьей. Наша мать, Мария, как могла, пыталась примирить нас с братом, но увы — это было безуспешно. Он видел во мне не просто соперника, какого обычно видят в старших братьях, а врага.
— У меня тоже есть брат, — Элли приняла бокал и улыбнулась, садясь на свободный стул. — Но мы всегда жили дружно.
— Твой мир — другое дело. Наш же полон крови и насилия, и для нас это — норма. Мой брат всегда стремился быть лучшим во всем — будь то благие поступки или же преступления. Наша мать была убита, когда ему исполнилось пятнадцать лет. Я убежден, что это сделал он.