Корвин протянул руку и сорвал стебелек; небрежно повертел в руках и выкинул прочь. Ренегаты лишили его даже такой, более чем скромной возможности, засеяв поля неизвестными растениями. Некромант устало вздохнул и все-таки закусил травинку; сок оказался горьким и вязким. Совсем не тот вкус, который бы располагал к миролюбивому созерцанию окрестностей. Скорее наоборот — хотелось поджечь все это поле, а заодно и ненавистный город, который остался далеко позади. Карабкаясь по отвесной скале подземного грота, под самый потолок, где угадывался темный лаз, из которого тянуло холодным воздухом, Корвин мечтал о той секунде, когда выберется на поверхность; выберется, посмотрит в чистое небо, раскинет руки и упадет на землю; и никто не сможет помешать его здоровому сну, пока некромант сам этого не позволит.
Увы, реальность оказалась неподвластна желаниям чисторожденного, и выбравшись из нижнего грота в верхнюю пещеру, а оттуда — наружу, путники были вынуждены лишь ускорить шаг, ибо город, хоть и оказался на горизонте, вовсе не скрылся из виду. Из подземелья они выбрались на рассвете, а первый привал, с негласного согласия, сделали лишь после захода солнца.
Девчонка, полуживая и разбитая, почти сразу же забылась тревожным, беспокойным сном, свернувшись между ветвистых корней дерева; немного помедлив, Корвин последовал ее примеру, но так и не смог уснуть. Лежа на холодной земле, он как никогда ранее ощущал всю тяжесть их положения.
Он лишился своих пожитков, которые бы пригодились в путешествии, лишился денег и своего любимого плаща, лишился глаза и определенной доли душевного спокойствия.
Отсутствие денег и вещей расстраивало мужчину в наименьшей степени — при первой же возможности некромант намеревался позаимствовать немного в счет моральной компенсации у отступников или же кого-нибудь еще; как именно вернуть себе утраченный глаз, некромант не знал, но пока прекрасно обходился и одним. А вот спокойствие…
Всю вековую Войну Корвин вел себя, как порядочный засранец. Не без его участия рушились города и убивались мирные жители, совершались опасные жертвоприношения и предательства. Годы войны сделали ему имя и репутацию, при которой некромант остался и по сей день — Корвин, наследник порожденных кошмаров. Неспроста ему дали столь высокий титул.
Как и любая иная профессия, некромантия требовала длительного теоретического и практического изучения. Древняя, покрытая налетом ветхости и ужаса область знаний манила Корвина с самого его рождения. В семь лет, окольными путями пробравшись в фамильную библиотеку отца, юнец стянул с нижней полки потертую книжонку в дряхлом переплете. В ту пору некроманты «вымерли», а их сила, знания и магия хоть и оставались объектом зависти и восхищения, значительно померкли и были забыты, переродившись в легенды и сказки. Так что старая книжечка, в которой без всякой утайки рассказывалось обо всех прелестях некромантии, весьма свободно лежала на полке, где о ней никто и не помнил. Вслед за книгой последовали фундаментальные труды, и уже в десять лет голубоглазый мальчишка во время ужина заявил, что станет самым могущественным повелителем духов из всех, которых только знал этот мир. Семейный круг лишь посмеялся над столь тщеславными заверениями, а Корвин, не встретив никаких препятствий для своего увлечения, на полных правах завладел фамильной библиотекой. Дни, недели, месяцы — интерес мальчика не утихал, хотя он и узнал много жуткого и омерзительного о профессии, которой хотел овладеть. Возможно, не случись бы трагичных событий с его матерью, Корвин бы отказался от самой идеи будучи живым посетить ту сторону.
Если бы кто-нибудь спросил Корвина, каково это — впервые оказаться перед вратами — он бы ответил, что больше всего это похоже на то, что ты разбил что-то очень ценное из коллекции отца и лично должен сообщить ему об этом. Иными словами — чертовски страшно; дрожат колени, сердце вот-вот выпрыгнет из груди, все тело покрывается испариной, но пути назад нет. Много усилий уходит на то, чтобы голос звучал властно и громко; но он все равно срывается, в нем слышатся мальчишеские слезы.