В книгах, которые читал Корвин, никто не описывал состояние некроманта, когда тот стоял лицом к лицу со своим первым покойником. С самым дорогим человеком, который только мог быть на земле. В случае Корвина, это была его мать.
Как и любая профессия, некромантия имеет свои издержки — с ее помощью нельзя было ни создавать, ни воскрешать. Сказки о всемогуществе на проверку оказались лишь сказками. Подтвердилось лишь одно — неимоверно высокая плата: смерть близкого и гибель части своей души.
Первые годы войны принесли Корвину славу безжалостного убийцы. Его ненавидели и враги, и союзники; он — некромант, чье преступление против всех законов добродетели вызывало страх и ненависть. Его боялись — кто знал, что творится в голове у юнца, который убил собственную родительницу? На Войне, в атмосфере страха и вседозволенности, Корвин совершенствовался в своем искусстве убивать. И пусть он будет проклят, если не разнообразил это занятие, придумав несколько сотен пыток. Но любимой и безотказной на протяжении лет оставалась лишь одна — кошмары. Корвин мастерски насылал их, заставляя пленников отвечать на все вопросы; ужасающие видения поражали воинов в самый разгар битвы, превращая поле брани в бойню, где уже не было «своих» и «чужих».
Но Война закончилась, и, заглянув в себя, Корвин с отвращением узнал, почему некромантов называют живыми мертвецами. Десятилетия войны искалечило его душу так, что сам мужчина не мог с уверенностью сказать, осталось ли хоть что-то от него самого? Его, не их.
Он попытался исправиться: сменил окружение, научился манерам, научился управлять и убивать с помощью посредников; он учился чувствовать тепло солнечного дня, чувствовать вкус пищи, учился вновь получать удовольствие от общения, книг, выпивки и женщин. Корвин заново учился быть человеком.
И, как полагал мужчина, ему это удалось, пока ренегаты не нанесли последний и самый сокрушительный удар.
Умом Корвин понимал, что рано или поздно его сестра, имеющая чрезвычайно странные взгляды на мир, пойдет своей дорогой. Они оставались родственниками лишь формально: девочке было совсем мало лет, когда некромант покинул родительский дом, и по возвращению его встретила уже взрослая девушка. Красивая, властная, всецело разделяющая его увлечения и занятия, Эйндвинд надолго оставалась единственной в его сердце. И Корвин любил ее: как друга, как сестру, как женщину.
Он никогда не считал себя злым, но брезгливо отталкивая ногой обезглавленное тело, Корвин чувствовал, что если и есть состояние абсолютного зла, то в этот день он приблизился к нему на один шаг. Это стало последней каплей.
Он покинул войну; много лет он скитался по свету, чтобы под конец вернуться в свой дом, который порядком обветшал. Покой, увлечение, которое стало его проклятием, выпивка, иногда дорогие, но чаще всего дешевые шлюхи — такой была жизнь некроманта, которую он обещал прожить. И так было, пока в грязную комнату борделя не вошла Элли.
Девчонка ворвалась в его жизнь, пробудив давно притупленные желания искать и находить.
В очередной раз скрипнув зубами, Корвин подавился прыснувшим соком и закашлялся. Горький привкус медленно расползался по глотке, подбираясь к небу. Вкус был до того отвратный, что некромант залпом опустошил флягу, желая быстрее избавиться от него.
Светало. Небо алело, потянуло рассветным холодом. Отплевываясь, некромант встал с земли и сделал несколько шагов, разминая уставшие ноги. Поднес пустую флягу к губам, запоздало сообразив, что у них больше нет воды. Ничего, он выбирался из передряг похуже. Когда был один.
Корвин поджал губы, наблюдая за спящей девчонкой. Ослабшая, тонкая, словно выцветшая, но отдающая болезненной серостью — девочка определенно выглядела лучше, чем двое суток назад. Некромант нагнулся, внимательно всматриваясь в чуть зеленоватую кожу пестрящую синяками и ссадинами — вероятно шрамы никогда уже не исчезнут, но, возможно, станут настолько незаметными, что об их существовании будут помнить лишь двое. Элли всхрапнула и перевернулась набок, пытаясь закутаться в свою просторную, изодранную рубашку.
Некромант некоторое время наблюдал за спящей, а потом решительно пошел прочь, тихо насвистывая под нос древний, как сам мир, походный марш.
***
— Отдает… гнилью, — честно призналась Элли, с опаской поднося ко рту кусок мяса. — Ты выкопал этого кролика из могилы?