Средняя школа стала еще веселее, потому как я и правда могла задерживаться после уроков, рисуя иллюстрации из научной литературы. Я не могла позволить себе сидеть на улице и часами прорисовывать каждый листочек на дереве. Рисование все еще было глупым занятием, но мне уже перестали что либо говорить — лишь закатывать глаза и цыкать, видя, как я рисую дома что-то на тетрадном листе.
Отличница, умница, красавица Такая послушная и скромная девочка Ее так все любят Звезда в классе Родители ей гордятся, определенно Будущее семьи Селлерс
Я часто слышала это в разговорах учителей на свой счет. И мне это в какой-то степени льстило. Только вот это маска на маске, что скрывает внутреннюю боль. Улыбка, что скрывает слезы. Я хотела казаться сильной. Я убеждала себя в этом, но лишь больше подчинялась родителям, углубляясь в изучение естественных наук. Правда, один момент заставил меня переосмыслить свою жизнь. Заставил меня взглянуть на все с другой стороны. Помню это, будто было вчера. К отцу приехал его давний друг, который рассказывал о своей новой книге по психологии. Тогда то и заинтересовалась ей. Тогда появились первые книги на моей полке, посвященные психологии человека. Мама тогда почти одобрительно кивнула. Психология — тоже наука. Психолог — тоже врач.
И знаете — мне нравилось. Это были не кишки, не рваные раны... Это был сложно организованный лабиринт, в котором тебе нужно было делать расчеты, чтобы найти сокровище в центре и уметь анализировать, чтобы выбраться. Это заинтересовало меня. Очень.
Но я все еще желала быть художником. Я хотела открыть галерею со своими работами... Я хотела быть счастливой.
Средняя школа так же отличилась наличием близких подруг. Они были из моего круга. Богатые, в меру умные, красивые. Мы не могли не подружиться. Рамки общества так и требовали от нас дружбы. Благо, они были приятными в общении. Мне было с ними легко. Но я не могла рассказать о своей боли. Не могла сказать, что я не хочу стать врачом[о чем они постоянно говорили со мной], я хочу быть художницей. Но им нравились мои рисунки. Я могла позволить себе показать свои работы. И я даже нарисовала им парочку портретов. Помню, как они визжали и говорили как я круто рисую. Тогда я впервые улыбнулась во все свои 32. Я получила первое в жизни одобрение со стороны хоть кого-то. Это было приятно. Это дало мне сил, чтобы бороться за свое будущее и дальше.
Я посещала кружок по рисованию в свое очень короткое свободное время и сидела в самом углу, поворачивая свой мольберт ото всех. Когда все рисовали фрукты на столе, я рисовала погоду за окном, или портреты людей, что так увлеченно малевали красками эти апельсины в чаше. Наш руководитель — молодая девушка с приятным именем Роза — говорила мне, что я могу добиться многого в искусстве, кладя руку на мое плечо и слегка сжимая. Я лишь грустно вздыхала, понимая, что шансы на это крайне малы. Но надеялась. Я верила, что это возможно и не опускала руки...
И вот началась старшая школа. Это то самое время, когда девочки начинают превращаться в женщин, надевая юбки покороче и крася губы красной помадой, будто бы давая сигнал мальчикам, у которых мозг был явно не в голове. Мне это никогда не нравилось, но я любила наблюдать со стороны как психолог. Не зря же я читаю эти книжки взахлеб? И с приходом новеньких красивых девочек появилось и внимание со стороны парней, желающих увидеться после уроков, так и со стороны гламурных девочек, что осматривали тебя с головы до пят, выискивая недостатки. У меня их не было. Мама приучала с детства уметь себя преподать, выбирать гардероб и выглядеть с иголочки. Она постоянно говорила о подобном, когда собиралась утром на работу, а я стояла у двери, ожидая, когда она завезет меня в школу. Так глупо. Но я слушала ее. Это были