Когда они вернулись с крохотными заиндевевшими окуньками и грелись на кухне у плиты, я вдруг сказала:
— Артур? Хочешь увидеть тетю Эльзу?
Александр откинул челюсть, выронил нож, который воткнулся в половицу.
— Только тихо. Она еще спит — очень плохо себя чувствует.
Александр глянул гневно: то есть как это «очень плохо»?
Мы заглянули в спальню — Артур долго смотрел на кувшин с натянутым париком.
— А она когда-нибудь проснется?
— М-м. Не знаю.
Александр снова кинул яростный взгляд. Утром на красном альфа-ромео заехал Аркадий, чтобы хотя бы на час заманить Артура к себе.
— А вы не уедете? — Артур буквально впился взглядом в Паншина.
— М-м-м... Постараюсь, — промямлил он.
Вечером этого длинного дня я без стука вошла к нему в кабинет.
— Раздевайся!
— Нет! Дай мне побыть в моём возрасте... умоляю тебя.
— Ну хорошо... Ты знаешь, как после тебя интересно кончилось? Серафимовна вернулась от сестры очень довольная, с букетом цветов. Артур убежал с цветами, потом возвращается, абсолютно счастливый: «Баба! Я цветы в тётю Эльзу поставил!»
— Я же говорил тебе, кажется, что мне это абсолютно неинтересно. Я типичный проходимец мимо. Сын твой меня абсолютно не интересует!
— Ах да... Извини! — послав ему воздушный поцелуй, я вышла.
На остановку вдруг подкатил трамвай под номером 30 — почему-то в чёрной траурной рамке. О! Под него?.. Не дождетесь! На него!
Он долго шёл по каким-то закоулкам и вдруг неожиданно вырулил на Карповку к Сурену. О!
Я поднялась на лифте — совсем одна, поглядела на расцарапанную мною дверь... Ну что, ждать особенно нечего — надо звонить!
Сурен, открыв, чуть не выронил очи.
— Ну ты, тундра, даёшь! — он дико захохотал.
— Можно войти?
— Входи, входи! — с каким-то ликованием и угрозой произнёс он.
Я вошла в мастерскую.
— Белены нет?
— Б-белены?! — Сурен вдруг завалился на спину, катался, хохоча, дрыгая тощими ногами. — ...Белены? — он наконец поднялся, отдышался. — Да зашёл тут один, все выжрал! — снова заржал.
И из темной комнаты, смущённо улыбаясь, вышёл «типичный проходимец мимо».
— Судьба, выходит! — вздохнул Александр.
— А ну вас! С вами наработаешь! Пойду лучше нажрусь!
Дикий хохот Сурена доносился сначала с лестницы, потом — со двора.
— В Таиланд, как я понимаю, не едем? Тогда я тебе устрою Таиланд здесь! — сказала я.
...Ты очень трогательный. В смысле: очень хочется тебя трогать.
— Нет — в эмираты точно поедем! — приподнимаясь, хрипел он. — Ты знаешь, какой там пляж? Идеально круглая галька!
— Да? У меня ноги очень нежные, — я показала. — Первые три дня я по гальке плохо хожу.
— Значит, на первые три дня придется взять другую! — он захохотал.
— Ты солнышко, — я гладила его по мохнатому животу.
— Да? Скорее, я ураган.
Среди ночи мы частично проснулись, вернее — наши части тела проснулись.
— Ты такая умная! Нежная! Е...ивая! Как я хочу от тебя ребёнка!.. но не от себя.
Я сочла это нежным бредом, но вскоре поняла, что жестоко ошиблась.
Сексуальное кочевье
Я уже почти совсем механически, автоматом, возила группы французов по нашему прекрасному городу... слова сыпались сами собой, без участия разума: «Университетская набережная... Музей архитектуры восемнадцатого века под открытым небом...». «Английская набережная... Музей архитектуры девятнадцатого века под открытым небом».
Хотя само небо становилось всё темнее — ноябрь. Хрустели лужи. Когда тьма однажды совсем накрыла город — это было как раз в полдень, около двенадцати, — шеф резко вызвал меня к себе и сурово приказал: «Заниматься только моим палаццо!»
Палаццо так палаццо!
Хотя там творились странные вещи. Дворец, благодаря связям дедульки, сдали в аренду нам, но незадолго до того дали право на аренду одной таинственной организации, представляющей как бы инвалидов последних войн. Один такой «инвалид» и жахнул в качестве намека мне по колену трубой, — видимо, ритуал посвящения в «Орден инвалидов», а теперь он же — или точно такой же — постоянно дежурил у входа в «палаццо», и в его маленьких глазках питекантропа горела ненависть.
Я проходила, поигрывая попкой, показывая, что ножка уже совсем не бо-бо. Он каменел!
Когда вывезли все медицинское, включая клеёнчатые кушетки, стеклянные шкафчики и кресла-распятия, я почувствовала наконец сам дворец!
Ого-го! Дедулькин прадед Аристарх оказался большим затейником — видно, он был слегка двинут на этой теме, как и его праправнук! Открылись такие живописные плафончики, что если бы венерики видели бы их, то тут же по излечении их снова бы потянуло в бой. Оказывается, и «групповики» тогда процветали: ведь не в этом же веке намалёваны все эти прелестные пажи и пышные маркизы!