Все блаженствовали на белых скамейках перед столиками, некоторые, наиболее усталые, положили на столы пятки в надежде, что дуновение цветов и пение птиц приведёт в порядок и измученные их ноги.
Испытание раем выдерживали не все. Один дерзкий «беглец из рая», измученный этим благолепием, сказал, что быстро пойдет, разыщет и купит кое-что получше, но вернулся приблизительно через полчаса смущённый, осыпанный какой-то яркой пыльцой, сопровождаемый роем игривых бабочек, даже гусеница мерила пядями его плечо — но ничего из другого, прежнего мира он не достиг: за террасой цветов был спуск на другую прекрасную террасу, а в конце этой — на следующую.
— Во вляпались! — произнёс Антон, и все загудели.
— Скажите, а сколько мы будем здесь? — спросила я у нашей Анны.
— Два дня! — она с трудом вышла из блаженного оцепенения. — А что, вам здесь не нравится? Уверяю, что так хорошо нигде не будет. Я с трудом добилась, чтобы этот монастырь внесли в маршрут. Только в наш. Я, например, живу у себя в городе в закутке между автомастерской и винной лавкой — и встретить вот такое утро мне не удавалось давно!
К Аггею, мечтательно стоящему чуть в стороне с сигарой, подошла группа ходоков во главе с Антоном.
— Слушай, мастер. Мы тебе доверяли. Мы тебя слушали. Куда ты нас завёз?
Все они возмущённо указали на клумбы — словно большего ужаса они в жизни не встречали.
Тут, улыбаясь, приплыли монашенки и начали ставить на столы кувшины с вином и простые грубые стаканы.
Я попробовала вино. Оно было божественное — сладкое, но лёгкое. Пронзительное, но весёлое.
Выпив по паре глечиков, хлопцы остались недовольны. Выдули жидкости бог знает сколько — а нет ничего привычного — ни агрессивной тошноты, ни затопляющей мозг злобы — то есть практически ничего. Одно блаженство и счастье. Но это ж разве дело?
— Только не говорите им, что вы живёте между винной лавкой и мастерской, — сказала я Анне. — Они насильно вас заставят туда их отвезти. Лавка и гараж — это то, что им нужно.
— Да, я стала замечать, что русские стали приезжать какие-то другие, — задумчиво проговорила благородная старушка. — Слово «кватроченто» их просто пугает. Что происходит в моей стране? Ведь перемены вроде бы были к хорошему?
— У нас все лучшее — к худшему, — сказала я.
— По-моему, тут только один симпатичный человек, кроме вас!
— Самый главный бандит, — чуть не сказала я.
Пока ребята развлекались игрой в «коробок», но скоро их энергия могла перекинуться на что-то другое. Озабоченно-хлопотливо я подошла к моему красавцу.
— С этими что-то надо делать.
— А что с ними делать? — презрительно проговорил Аггей. — Это же быдло! Им мозги отбили ещё в детской спортивной школе! Полностью! Но без охраны, к сожалению, нельзя и тут!
«Стрекозы могут тебя изнасиловать!» — подумала я.
— Ты, оказывается, не любишь их! — воскликнула я, словно узнав волнующую тайну. — Тогда прости мне всё плохое, что я думала о тебе!
— Я тоже был не прав! — он взволнованно затянулся сигарой. — Проклятая работа! Но что остаётся делать? Лишь торговля металлами может поддерживать сравнительно приличный уровень жизни, а эти деды с орденскими колодками все сидят на кобальте, на уране и грезят о мировой войне! — картинным жестом он откинул локоны за плечи.
Буквально не в силах удержаться, я залюбовалась им.
— Знаешь, у меня есть художник — он должен обязательно нарисовать тебя! Вот так, как ты стоишь сейчас! Впрочем, хорошие художники исчезли теперь даже и в Италии!
Я горестно вздохнула.
Издевательства Анны Карениной над паровозом продолжаются!
Ночью были проведены ходовые испытания, и кривошипно-шатунный его механизм работал исправно.
От моря в белые скалы уходил грот, открытый сверху и наполненный морской водой. Вода в море была мутной, взволнованной, неспокойной, а в нашем гроте, открытом солнцу, вода была неподвижной, зелёной и прозрачной. Взявшись с ним за руки, мы прыгнули с белой скалы в зелёную воду, дошли до дна, оттолкнулись и вынырнули вместе.
Потом мы лежали, прижавшись всей дрожащей поверхностью тела к белому раскалённому камню.
На обед была рибболитта — хлебный суп — и рис по-флорентийски с куриными потрохами.