— Но здесь принято... венчаться в церкви! — не веря своему счастью, пробормотал Максим.
— Запросто, — проговорила я. — Партия нынче одобряет.
— Ну а что... с этими бандитами? — пробормотал он.
— Бандитов я беру на себя...
— Ну... это надо же... как-то устроить! — он заметался по комнате.
Я смотрела на него. Заставила, можно сказать, жениться под страхом смерти. Но что делать, раз уж этот страх существует? Не пропадать же ему!
Венчались мы в знаменитой эмигрантской церкви на рю Дарю.
Фату и флердоранж пришлось брать напрокат — я настояла, чтобы всё было скромно. Шлейф сзади несла многострадальная Николь, мученически улыбаясь. Господи, сколько выпало на долю простой французской миллионерши!
Я настояла, чтобы и гостей не было.
Впрочем, гости появились сами!
Я вдруг заметила, что батюшка бормочет слова все быстрей и заглядывает испуганно куда-то за мое плечо.
По проходу шли гости... Ну, в церковь, наверное, неприлично в спортивных костюмах?
Да ещё вдобавок с такими рожами!
— Согласна ли ты взять в мужья раба божьего Максима?
«Безусловно!» — чуть не ответила я, но вовремя опомнилась и еле слышно проговорила:
— Да.
Ангельский хор, которым дирижировал мой сын (!) грянул: «Гряди, голубица!»
Мы повернулись и пошли по дорожке к выходу.
«Гости» стояли, глядя на нас. Впереди огромных, двухметровых «шкафов» стоял маленький, но самый страшный — разноглазый: один глаз серый, другой коричневый.
— Позвольте, пожалуйста, пройти! — дрожащим голосом проговорил Макс.
Но разноглазый даже не повернулся к нему.
Он в упор насмешливо смотрел на меня.
— Ну что, невеста... целку сберегла?
— Безусловно! — улыбнулась я.
Оказывается, они зашли и сзади, оттеснив оцепеневшую Николь.
— Только не надо дергать меня за косички! — обернулась я.
— У тебя одна осталась косичка — между ног! — проговорил разноглазый.
Я дала ему звонкую оплеуху. Всё-таки отличная акустика в этих церквях! Хор снова грянул что-то радостное. Тут я испуганно огляделась: не получается ли, что я замахнулась и на церковь? Но батюшка бесследно слинял. Тем не менее даже бандит не решился убивать новобрачную прямо в церкви.
— Скоро, коза, мы тебя посадим на кол! — проговорил он, и они медленно развернулись и ушли.
— Возмутительно! — воскликнул Макс.
Я откинулась в самолетном кресле, но расслабиться после всех дел не получилось. Кто-то коротко дёрнул меня сзади за волосы.
Я обернулась.
Разноглазый щерил зубы.
— О, какая встреча! — сказала я.
Я вышла в Пулково — почему у нас небеса всегда хмурые? В Париже сияло солнце. Здесь меня встретил мрачный и какой-то суетливый Ечкин.
Я твёрдо решила поздороваться бодро, но когда увидела его лицо, на которое смерть уже твердо положила свою синюю печать, пробормотала что-то неразборчивое и поцеловала его.
Мы вышли из вокзала к нашему пикапчику.
— Вот... Выписали... Вроде получше стало, — проговорил он и вздохнул.
— Садись, Олеговна, спереди, — почему-то не глядя мне в глаза, пробормотал Ечкин. — Я тут... халтуру взял. Сзади сядут.
Я села рядом с ним. Мы помолчали. Мне было страшно смотреть на него.
— Смотри, что купил, — пролепетал Ечкин. Я с усилием обернулась. Он близко поднёс к моему лицу какой-то пёстрый баллон и брызнул чем-то едким. И все исчезло.
— Да головой-то не бейте ее! Аккуратней спускайте! — услышала я страдальческий голос Ечкина, вынырнув на поверхность.
Действительно, меня колотили головой по ступенькам, стаскивая куда-то вниз.
— О, какие ножки! — послышался голос разноглазого. — На топчан поднимай. Оп-паньки!
Меня — почему-то уже голую — шлёпнули на топчан.
— Ну, кто первый к новобрачной? — произнес разноглазый.
Раздался сдержанный гогот. Надо же — из Парижа приехали, от знойных мулаток и ласковых таитянок!
— Вы что, ребята? — я оглядела гостей. — Из-за меня всё?
Снова пронёсся гул, уже почти одобрительный.
Я приподнялась. Далеко-далеко, ярко освещённые, виднелись концентрические круги-мишени. Мы в тире! Постреляем!
Сбоку ко мне приблизилось вспаренное, страдальческое лицо Ечкина.
— Прости! Они, понимаешь... мне какое-то лекарство дали. Вылечусь, может? Прости!
— О чём речь? Конечно! — я пожала ему холодную руку, и он исчез. Как говорил в таких ситуациях Данилыч: «Суки вы, а не матросы!»
Появился разноглазый, кинул какую-то рваную гимнастёрку.
— Как тебе после Парижа? Прикинь!