Выходили адмиралы и штатские, говорили речи, потом была пальба.
Ечкин, тощий как палка, с ужасом смотрел в страшную яму, в которую вот-вот падать и ему. Рыдали сыновья-братовья.
И лишь Алекс, как всегда, держался отлично, лучше всех!
Капитан Витя, коротко глянув на меня, увел в обнимку Эльзу с какой-то родней. Я понимала, что мне делать там нечего.
Впрочем, с Эльзой мы пережили вместе такое! На кладбище, лишь увидев меня, она подошла, и мы поцеловались. А теперь...
— Ну, ты с нами, что ли? — пробасил Несват.
Мы выпивали в «палаццо» за теми же столами, за которыми недавно принимали цвет дворянства... Я вспомнила:
— А вот представительница древнейшей профессии... тьфу, семьи, Алла Горлицына!
Помню, как Алекс шарахнулся!
Я засмеялась. Все с удивлением смотрели на меня.
А совсем недавно мы тут же справляли мою свадьбу. Папа Турандаевскии прыжком оленя снёс четыре стола и очень гордился...
Вряд ли брак этот теперь имеет большой смысл.
В зале суда (сняв фату, но оставив белое платье) я прилежно сидела с Артуром все дни, и мы старательно терли глаза, как бы переживая за папу Аггея!..
Результат: приговор самый гуманный — лишь «За избиение гражданки Турандаевской», впоследствии раскаявшейся и ставшей нежной супругой. Три года в общем режиме... Нормально, за такое.
Как Паншин хотел! И с того света он правил нами! И опять своего добился!
Правда, при прощании Аггей шипел, что я фактически отдавалась адвокату взглядом!
...Может быть. Точно не помню.
По праву бывшего парторга заговорил Рябчук:
— Сегодня мы похоронили... эру. То была неповторимая эра! Она состояла из разных эпох. Наша страна не воевала... но воевали мы! И нам есть чем гордиться! И особенно мы гордились нашим... — достал грязный платок, — Александром Паншиным. Он был нашей гордостью. Во все эпохи нашей истории был героем. На подводной лодке...
— Хранил наши подводные рубежи! — ехидно вставил Максим, но все посмотрели на него строго.
— До этого — пять лет в прокуратуре, где путь его тоже был честным и прямым... не всегда на радость начальству... — Рябчук помолчал, обозначая и огорчение начальства, и скорбное торжество справедливости, — но и тут он был герой. Потом он ушёл в науку, был руководителем одной из важнейших лабораторий... мгм... одного, скажем так, из наших заводов. И уже в конце, когда... — Рябчук чуть не оговорился, — ...народ направил его руководить... мга... жизнью нашего города, он стал одним из капитанов городской жизни... туризма и... мгм... прочего, — тут он глянул на меня. — Он был героем всегда — во все эпохи! Светлая ему память!
Все, не чокаясь, выпили. Я по инерции пила из рябчуковской фляжки.
— Да не был он никаким героем — заговорил уже пьяный Варанов. — Никаких эпох! Просто имел он все эпохи как хотел — и правильно делал!
А вот теперь моё прощание отдельное.
Я сошла с электрички. От тёплой земли в темноте поднимался пар. Я подошла к нашей «Волне» и подняла вверх глаза. Красная чайка наверху всё так и летела быстрым кролем. Термометр показывал +11. Я нашла взглядом окно, где совсем недавно часто маячила его голова. Я шла через сквер туда и заранее улыбалась. Сейчас окно было чёрным.
Я повернулась и пошла к рельсам. Сколько бы ты ни кокетничала, пора!
Я прислонилась плечом к дереву, хитро спрятавшись. Что-то ритмично стукало все ближе.
Уже громко! Сделав прощальный глоток, я отбросила фляжку и услышала (последний звук?), как она брякнула по гравию.
Я пошла, щурясь от прожектора, и упала на рельсы.
— ...Олеговна! Ты что? Пьяная что ли?
Ко мне, лучась, летели два ангела-хранителя в жёлтых спасательных жилетах... И один был в его шапке! Потом мы катались по трассе туда-сюда и пили за Данилыча, потом, помню, валялись в каком-то сарае по горам гравия, и я, раскинув руки в стороны, тискала у каждого из них что-то мягкое, но они лишь гордо хохотали в ответ.
А утром его шапка — на голове ангела — снова плавно летела над землей.
Слезы и брызги
Сухим сияющим летним утром я быстро шла к «Астории». По светлому пыльному асфальту после поливки скользили извилистые темные струйки, постепенно замедляясь, затягиваясь пыльным чулком.
И вот из-за поворота, слепя лобовым блеском высокие шикарные автобусы, горит над всей этой вкусно пахнущей толпой тяжёлое и торжественное золото Исаакия, все, радостно гомоня, карабкаются в автобус в предвкушении праздного и уютного дня... А мне хочется зажмуриться и крикнуть: «Ну чего ему не жилось?!?!»