— Всё! — испуганно произнес Ечкин. Вислый-Варанов посидел неподвижно, пытаясь понять, на каком он свете, потом пошевелил головой, потом ещё.
— Слушай! — восхищённо воскликнул он. Все загалдели.
— А меня! А меня!
— Потри немножко! — попросила возвышающаяся грудой Королёва.
Я быстренько села на нее верхом, плавными кругообразными движениями рук «подоила» её наспинные выпуклости.
— Как же ты, подруга, носишь на себе такую плиту? — проворковала я. Некоторым клиентам я говорила «могильную плиту», но пока осторожно воздержалась. — Сделаем! — я шлёпнула её по загривку и соскочила с нее.
— Потрогай-ка тут... что-то тянет, — попросил Ечкин, прикладывая ладонь к тому месту, где должны были бы быть плавки. Я весело пересела к нему, положила ладошку туда и вдруг почувствовала, что тону второй раз за этот вечер — какой-то страшный ледяной водоворот всё глубже и всё быстрей втягивал меня, я летела в какую-то черноту, ни в какой сауне ни среди каких друзей меня не было. В ужасе и с каким-то усилием я вырвала руку. Наверное, я жутко побледнела, потому все умолкли и смотрели на меня.
— Что с тобой? — второй уже раз за этот вечер Саша смотрел на меня совсем по-новому, попав на что-то непредвиденное, чего никак от меня не ждал.
— Чего там? — выплыли испуганные глаза Ечкина.
— Тухлые вы, ребята, все! — с трудом взяв себя в руки, весело проговорила я. — Когда у вас диспансеризация-то будет?
— Как только приедем, так и будет! — сурово всех оглядывая, проговорил Александр.
— Ладно, раз здоровье такое хреновое, надо выпить! — Варанов выразил общее настроение, и мы снова выкатились к бару.
Снова захорошело. Все говорили вразнобой, пересаживались туда-сюда, спорили.
— А ты молодец! Слушай...
Я вдруг почувствовала потную руку Ечкина на моём бедре, в порыве благодарности, которую он испытывал ко мне, ладонь его ползла вверх всё выше и выше.
Я весело посмотрела на Сашу: это так надо?
— Отставить! — узрев чужую руку на моих прелестях, рявкнул он. Ечкин отдёрнулся.
— На-ас на ба-абу променя-ял! — прогорланил Ечкин, и все заржали. В состоянии общей «хорошести» после бани хватало пустяка для полного счастья.
Появилась четвёртая бутылка... шестая. Потом мы пели «Славное море» и «Усталую подлодку», потом, уже на овациях, я исполнила своё коронное:
И вместе со всеми — мощным медленным хором:
Бешеные овации — себе и другим.
— Все! Разбегаемся! — рявкнул Саша.
Прощание было долгим и нежным, будто мы провели вместе сто лет.
— Девочка, откуда ты так тело знаешь? — липла Королёва.
— Курсы койки и житья! — ответила я весело.
— Напиши мне твой телефончик. Не пожалеешь. Я главный диспетчер по питанию всего пароходства.
— Телефончик? М-м-м.
— На тогда мой! — засунула бумажку за лифчик.
— Давай! — Саша отдал мне ключ и куда-то ушёл, ясно подчёркивая, что дальнейшие услады его не интересуют.
Совсем лёгкая, я почти влетела в каюту, откинула одеяло и широко разбросалась на холодной простыне.
Блаженство было почти полным. Я стала, прикрыв глаза, поглаживать сначала груди, потом ноги, потом между ног. Я сама чувствовала, как восстали соски, налились и слегка даже вывернулись наружу губы. Тихо сипя сквозь зубы: «С-с-с», — я все ускоряла массаж. Не всё же другим. Можно было достичь пика блаженства и таким путем, но хорошо бы, если бы кто-то вошёл.
Стукнула дверь. Я застыла с прикрытыми глазами. Принц был высок, великолепен, над головой его сиял нимб. Я смотрела на него неподвижно, потом прыгнула, как мартышка, ногами вперёд, пальцами ног резко стянула брюки принца до самого тормоза.
О-о-о! Не отцепляя пальцев ног от ремня, я приближалась к желанному жезлу рывками.
— Вставай! — он резко дернул брюки вверх, едва не оторвав мои бедные пальчики.
Я медленно поднялась. Качнуло. Это я сама — или уже так качает?
— По-серьезному одевайся! — он кинул мне брюки и свитер.
— Что так?
— К капитану!
По коридорам кидало от стены к стене — и даже он, мой маленький, жахнулся головушкой о брандспойт.