Все же ведь живут!! Вон — шофера радостно матерятся, крутя ключики...
Всего же семьдесят четыре года было ему!
Помню, рассказывал, как в самом конце войны даже успел послужить — совсем мальчишкой — в истребительном батальоне, состоящем из местных жителей, в городе Невеле, что ловили дезертиров, воришек. Помню, говорил, как его, как самого маленького и юркого, заставили ползти, да ещё с винтовкой, в песчаные норы, где спрятался якобы дезертир. Потея от страха, он полз в тесноте и темноте, словно в могиле, и потом, совсем уж испугавшись, выкрикнул «эй!» — и свод обрушился. Откопали еле живого. Сейчас, увы, не откопают!
Несват за рулём хмурит лоб: это он так здоровается!
В автобус лезут туристы, в основном старики: французские сенаторы, желающие погулять на немалые сенаторские отпускные и потому жутко придирчивые и занудные.
Встречаю их ослепительной улыбкой.
— Бонжур, мадам и месьё! Ту ле монд э бьен дорми? (Хорошо ли вы спали?)
Поехали. По шикарным палаццо Большой Морской полетели рябые солнечные пятна от наших стёкол.
Перед этим заскочила на секунду в офис, и Анна Сергеевна сообщила, поджав губы:
— Вас уже спрашивал какой-то моряк. Вот оставил записку.
«Будьте сегодня в восемнадцать на кладбище у него». Без подписи!
...Маньяк-извращенец?
Да, на кладбище не особенно тянет. Недавно хоронили на том же кладбище Тому, вернее, то, что от неё осталось. Её красавец — Пахомыч, как мы с ней звали его, — всё ждал престижной работы (типа «бармен на космическом корабле»), а сам каждую неделю покупал лучшую обувь, а Тома уже по локоть запустила руку в компьютер, я только жмурилась. Кроме того, Пахомыч всячески третировал сына Томы. Витольд с отчаяния ушёл из школы, вступил в какую-то секту. И когда Пахомыч совсем уже обнаглел и, загрузив своей обувью несколько грузовиков, отвалил, Витольд пришёл к Томе в каком-то трансе и с криком: «Ты изувечила мою жизнь!» — разрубил её на куски. Хоронили в закрытом гробу. Пахомыч, естественно, был одет безукоризненно... Что-то в подобном роде и мне предстоит в скором времени.
— А сейчас мы с вами покидаем аристократическую часть города и переезжаем на так называемую Петроградскую сторону — самый старый район...
Правда, при свиданиях с Аггеем (пока, к счастью, через решётку) я так и льну к стальным прутьям, будто так и млею — с размаху усесться ему на... колени.
Но — не верит. И правильно делает.
Ничего! Пусть отдохнёт, рассеется! А то слишком уж красовался своей обувью, слишком часто и близко подносил её к моему лицу!
Вспомнила вдруг, как на поминках Саши кореша пели его любимую песню: «...Выпьем за тех, кто командовал ротами, кто помирал на снегу, кто в Ленинград пробирался болотами, горло ломая врагу!..»
Никаких слез!
— Теперь мы едем с вами по так называемому Дворцовому мосту, видя чуть сзади Эрмитаж (все привстали обернулись: «О-о!»), справа, за рекой, с золотым ангелом на шпиле — Петропавловскую крепость, с которой и начинается история нашего города. Петр Первый поначалу планировал сделать центр города именно на Петроградской стороне, но потом почему-то переехал на другой берег, где впоследствии и появились роскошные дворцы (например, «Паншин палаццо»).
...Где мы то и дело демонстрируем гостям из-за рубежа нашу местную аристократию, порой составляем выгодные прожекты... а кого интересуют дворянки — вот в расцвете красоты и таланта доктор исторических наук Алла Горлицына!..
Я тоже не возражаю, когда меня называют «комтессе» (графиня) Паншина. Можно сказать, даже трижды графиня!
...После оставления Петром Петроградской — теперь снова Петербургской — стороны она надолго пришла в упадок, здесь были в основном огороды и избушки рыбаков, потом стали появляться ремесленные слободы, напоминают о них лишь названия улиц — Монетная, Оружейная, Зелейная (тут же неподалеку, на Зверинской, зародилось и моё ремесло).
...В девятнадцатом веке эта сторона постепенно становится излюбленным местом проживания зажиточной буржуазии и модной богемы. (Например, Сурен.)
...Недавно была у Сурена. Напились и молчали, не упоминая — о ком, но прекрасно всё чувствуя.
...Господи! Да сегодня же двадцать восьмое мая — день рождения Паншина! Отсюда и категоричность той странной записки. А он, интересно, помнит или хотя бы когда-то помнил мой день рождения?!
Как-то он слишком бойко распоряжается с того света моим временем!!