...Вот и поругались!
Его сын Максим довольно настырно преследует меня своими «максимами» типа: «Всё или ничего! Так больше не может продолжаться! Мы должны или соединиться или расстаться!» Почему «или»? «И»!
Доступно объяснила ему, что приезжать сюда и «начинать борьбу» здесь ему не следует, потому как жить с ним половой жизнью, согласно венчанию, можем только в той епархии, в этой, — ни-ни. Можем слиться только в трудовом экстазе. Макс, влекомый инстинктом, надо сказать, раскочегарился и вот даже раздобыл и прислал сенаторов — правда, несколько пыльных. Как и он.
Недавно приснился мне сон! Вспомнив, я даже подпрыгнула в кресле, чуть не прошибла в автобусе потолок. И такой сладкий!.. Мы лежим с Сашей рядом, голые, и в таком блаженстве, какого даже таким мастерам, как мы, удавалось достигать лишь изредка. Он уверенно и даже небрежно гладит рыжего встрепанного котенка внизу моего живота, потом вдруг говорит, улыбаясь: «Слушай!.. Я позабыл же тебе сказать! У меня же ещё сын есть!» «Нет-нет»! Пружиной вылетаю из койки...
С отрешённой счастливой улыбкой проехала Ростральные колонны, белую биржу, круглый спуск к Неве и не произнесла ни звука!.. Ну, ничего!
Приказал похоронить себя в очках!
Твердо и сразу многим надёжным людям: «Только в очках»!
Шепоток — удивленный, нехарактерный для кладбища: «Почему в очках!» «Учудить напоследок решил!»
Тут, конечно, и привет мне, напоминание: «У тебя лицо такое добродушное в очках!» — «Оптический обман!»
Ну и ко всем — тоже его обращение (что покойникам вообще редко удаётся):
— А что такого особенного здесь происходит? Пач-чему и не похохмить!
Да... «Отдал дань всем эпохам»... Сыновьями! Но не собой.
«Ты знаешь, у меня же ещё сын есть!» «Нет, нет!»
А что это за мореман приходил — с приказом от него?
Мы застыли на высоте над широкими петергофскими ступенями, уходящими далеко вниз, к заливу; всё дальше и ниже уступы и каналы сияют золотыми скульптурами, а сзади нас, над крышей дворца, горит золотой купол домашней церкви.
Сенаторы вылезли гогоча, пошли вдоль обрыва по сувенирным лоткам.
Мы остались в автобусе вдвоем с Несватом. Он, как-то отрывисто глядя на меня, пошёл чистить салон.
Этот автобус мы практически украли, наобещав при этом золотые горы, у другой фирмы. У нашего автобуса разгерметизировалось и почернело заднее стекло — сенаторы, естественно, выразили протест... Пришлось уводить этот автобус с обещанием, естественно, вернуть как огурчик.
Несват вытаскивал пепельницы из спинок кресел, выстукивал окурки в целлофановый пакет, прыскал дезодорантом...
Потом вдруг с каким-то отчаянием, почему-то оглянувшись, подошёл ко мне:
— Знаешь (только не говори, что от меня слышала), что Рябчук собирается сделать с тобой?
— А? Слышала вроде, — скромно проговорила я.
Рябчук говорил тут недавно: «Ближайший год в основном на производство переходим, будем два сторожевика корябать, переделывать на туристские суда... А тебе зачем ржавчину глотать? Ты девка бойкая — хочешь торговое отделение в Гамбурге откроем тебе?» «Ой, а вдруг я не справлюсь»? — воскликнула я.
— Знаешь? — Несват глянул на меня удивлённо, хотел отойти, потом всё же остался, шепнул: — Операция «Отрезанный ломоть»!
— Как... «отрезанный»?
— Ножом. Делается наше торговое представительство... скажем, в Гамбурге — даётся отдельное название, отдельный счёт. Как бы для уюта, для рекламы, чтобы поменьше налогов. Ты набираешь товару на сотни тысяч долларов: печенье, кофе, ликёры, подписываешь счета. Весь товар, естественно, пересылаешь сюда. Потом тебе не присылают ни копейки! А телефон в офисе только что-то наигрывает, как музыкальная шкатулка. Потом дозваниваешься наконец. Тебе говорят: «Какие деньги? Мы с вашей фирмой, нечистоплотной на руку, порвали ещё год назад, вот документы!» И ты остаёшься!..
Тут красиво забренчал колокол в домашней Петергофской церкви, и тысячи мощных водяных струй взлетели, просвеченные солнцем!
...Да, что-то жизнь меня волохает этой весной особенно сильно!
Однако через минуту поднялась с кресла, обошла все сувенирные ларьки, сняла с них оброк за привоз интуристов...
Светился рыжий янтарь, сиял черный Палех, и капли на ресницах добавляли ещё сияния.
— Мадам и месьё! — я звонко захлопала в ладоши. — Вит о бус!
Теперь надо ещё мчаться лесами-полями в якобы деревенский трактир «Подворье», где нас ждёт обед «а ля рюс» в сопровождении разудалых казачьих песен (в исполнении всё тех же мамы и сына).