– Мое дело, – потупил глаза Панкрат.
Перечить отцу он не имел права, и все равно было видно, что недалек тот день, когда проблемы свои он начнет решать самостоятельно. Но сейчас парень надумал открыться:
– Скуреха у меня там.
Известие это было настолько неожиданным, что старшие не сказали ни слова, они молча пытались осмыслить услышанное. Дарган не курил, но, как всегда при волнении, глаза его не слезали с Гонтаревой трубки, тот же, забыл ее запалить.
– Своих девок мало? – сердито похмыкал в усы отец. – Уж тропу к воротам пробили, а тебе все не слава богу.
– Доперебирается, как тот Матвейка-бобыль, – поддержал правдивые его слова друг. – Краше казака в округе не водилось, а сейчас на охоте днями пропадает, а когда приспичит, по любушкам таскается. Разве это жизнь, без семьи, без детей?
– У меня есть все, – упрямо нагнул чуб Панкрат, давая понять, что разговора на эту тему не потерпит. – А семья с детьми подождут.
– Она чеченка или какая другая татарка? – всмотрелся в сына отец. – Недавно за немирным аулом какое-то племя обосновалось, чи с Дагестана, чи с Туретчины… В просторных шароварах бегают.
– Однова татары, – махнул рукой Гонтарь. – Туда, что ли, тебя занесло?
– Моя невеста – чеченка, – твердо сказал Панкрат.
– А если прознают? – не отставал Дарган. – Ты подумал о своей голове?
– Мне без разницы, я все равно ее украду.
– А кто она, из какого тейпа?
– Из того самого, из Дарганова, – как обухом по голове огрел старший сын. – Младшая сестра Мусы, нашего лютого кровника.
Глухая тишина опустилась на плечи мужчин, сидящих за столом, заставив каждого снова обратиться в себя, в проеме двери застыла мать, она все слышала и теперь пыталась найти выход из создавшегося положения. Но его не находилось.
– Ты раньше знал, что этот бирючок мой кровник? – Дарган нервно покусал края усов.
– Только сейчас услыхал от дядюки Гонтаря, – тоже зло сверкнул глазами Панкрат.
– Я про месть сколько раз вот тут, за этим столом, рассказывал.
– Там половина аула из тейпа Даргановых. Кто же ведал, что ее брат и есть тот самый Муса?!
Снова в комнате на время установилась тревожная тишина, хозяин дома погладил пальцами тронутые сединой виски. Он подумал о том, что девушка, о которой идет речь, вполне возможно, и есть тот самый ребенок, который был в утробе старшей из дочерей Ахмет-Даргана, когда она с ватагой соплеменников решила осуществить кровную месть. Вместе с матерью казак оставил жизнь и этой девушке, теперь уже взрослой. Это было невероятно, и в то же время вполне допустимо, потому что со дня сотворения мира пути Господни оставались неисповедимыми. Но размышлять об это сейчас было некогда.
Дарган сдвинул изогнутые брови и спросил сурово:
– И что будем делать?
– Он мне ни сват, ни брат, а теперь стал кровником и для меня. – Молодой урядник поправил черкеску, засобирался из-за стола. – Батяка, мне пора на кордон, сегодня в секрете малолетки, за ними нужен присмотр.
– Сынок… – Женщина сделала шаг вперед, но Панкрат уже открывал входную дверь. – Пако… – попробовала она остановить его еще раз.
– Не волнуйся, мамука, – не оборачиваясь, буркнул он. – Все будет хорошо.
У подножия гор особенно буйно цвели дикие жерделы и грецкий орех, кизил и шиповник вперемешку с кустами душистой акации. Волны жаркого и холодного воздуха, часто сменяющие друг друга в этих местах, закаляли деревья, наливая их силой. Но климат абсолютно не походил на резко континентальный, он был субтропическим. Все из-за того, что с левой стороны Терека, где расположились казачьи станицы, за узкой полосой леса, вытянувшейся вдоль побережья, желтели бесконечные ногайские барханы, которые сливались с Кайсацкими степями. Оттуда накатывались обжигающие волны жары. А с правой стороны реки, за Кочкалыковским хребтом, виднелись Черные горы, за которыми высоко в небе сверкали снежные вершины неприступных скал. Оттуда несло ледяным холодом.
Смешиваясь, жара и холод как бы усмиряли друг друга, порождая благоприятное тепло. В этих местах, между двумя мощными природными проявлениями, и образовался самый настоящий земной рай с чудным климатом и обильными дарами животного и растительного мира. Жить бы в этом раю в мире и согласии всем, кто пришел на эту землю и поселился здесь навсегда, тем более что люди подтверждали это сами – в каждом ущелье они говорили на собственном языке, уважая языки одинаковых с собой по внешности соседей, если бы вместе с благостью и всепрощенчеством Господь не наделил человека противоположными качествами – ненавистью и стяжательством.
Обязательно найдется тот, кто из кромешного ада позарится на цветущий рай и захочет прибрать его к своим рукам. На протяжении тысячелетий таковыми дьяволами во плоти были не только воины Александра Македонского или нукеры Чингисхана, но и персидские завоеватели во главе с Тимуром Хромым, и турецкие янычары под водительством султана Гирея. А в начале девятнадцатого века нечистой силой для данных мест стала Российская империя, вознамерившаяся расширять границы государства, и без того немереного, со времен татаро-монгольского ига, до последнего моря.
Возле крошечного водопада, созданного говорливым ручейком, стояли стройная девушка с кувшином в руках и статный широкоплечий парень. Они соблюдали дистанцию, предписанную обычаем, но было видно, что оба едва удерживались от того, чтобы не броситься в объятия друг к другу.
Никто и никогда не побеждал чувство любви, рожденное инстинктом продолжения рода человеческого. Вот и сейчас девушка прогнулась вперед, будто не смогла удержать равновесия на камне. Она знала о суровом законе своего народа, который запрещал прикасаться к ней постороннему мужчине, но любовь была превыше всех запретов, взятых вместе.
Парень в черкеске поймал кисть возлюбленной и легонько пожал ее, этого хватило, чтобы обоих пробрала дрожь, приковавшая языки к деснам. Девушка опомнилась первой, завернув за ухо светлую прядь волос, потащила руку к себе, ее пальцы скользнули по ладони молодого человека, ухватились за тонкий поясок на собственной узкой талии. Ручей мурлыкал у ног, стараясь унять их возбуждение, ноздри щекотал сладковатый запах цветов, но потуги природы оказались напрасными, чувства не угасали, наоборот, они разгорались все ярче.
– Айсет, я не в силах откладывать дальше наш с тобой побег,– переступил с ноги на ногу парень.
Он сказал это с придыханиями и по-татарски. Видимо, проблема назрела давно.
– Наши встречи могут продолжаться всю жизнь, а мы так и останемся знакомыми.
– Подождем еще немного, Панкрат, у брата Мусы уже родился сын, средняя сестра вышла замуж, теперь моя очередь решать свою судьбу.
– Но у нас все равно один выход. Твои родственники не позволят тебе выйти замуж за меня, а мои будут против свадьбы с тобой.
– Ты не совсем прав. У нас даже одного выхода нет, – вздохнула девушка.
Она тоже знала немного по-русски и в знак уважения пыталась включать в свою речь русские слова. Вот и сейчас она перешла на язык возлюбленного, заодно стараясь обратить его внимание на важные новости.
– Недавно брат намекнул своему другу о какой-то кровной мести, я подслушала разговор, но ничего не поняла.
– Вот видишь, снова между нами встанут наши родственники. – Панкрат как бы пропустил мимо ушей самую суть ее известия.
– Камни преткновения вокруг нас давно, мне скоро шестнадцать лет, к матери уже год как засылают сватов. Я говорила тебе, что один из женихов с каменным лбом и короткими ногами, похожий на кусок скалы, предупредил, что если я не выйду за него замуж, то он зарежет меня, а потом вырежет всю семью. Я знаю, что за такие угрозы Муса убьет его первым, он на это способен, а я устала придумывать причины отказа.
– Айсет, выдумками делу не поможешь, наступит день, когда ты будешь обязана дать согласие на свадьбу, иначе от тебя отвернутся все. Таков закон горцев, нарушать который никто не имеет права.
Панкрат крепче сжал рукоять кинжала, он понимал, что если сейчас не уговорит девушку убежать с ним, то их любовный союз перерастет во вражду. И тогда не будет врагов злее и мстительнее, нежели двое недавних возлюбленных. Тем более что она не знала правды о своей семье, о родном брате, от рождения повязанном кровной местью за убийство их деда и мужа с сестрами матери. Видимо, девушку в серьезные дела не посвящали. Если об этом сказать, то большие чувства разобьются о камни глиняным горшком.