– Благодарю вас, Филиберт, за то, что избавились от кареты лорда Уэверби.
– Я сделал это не для вас, – не глядя на нее, резко ответил Филиберт.
Анна чувствовала, что молчаливый сын доктора невзлюбил ее с первого взгляда, а нынче ночью услышала в его голосе неприкрытую враждебность.
– И все же благодарю вас, Филиберт. Я сожалею о том, что я…
– Оставьте свои сожаления для мужчин, которые вам верят, леди Гаскойн.
– Филиберт, сейчас же извинись перед ее милостью, – прикрикнул на молодого человека отец.
– Как бы не так! Ты принимаешь меня за дурака, чтобы я составил пару старому болвану и так же попался на эту удочку, обманутый ее красотой и очарованием. Ведь все эти дворяне похожи друг на друга. Только и ждут, чтобы простые люди вроде нас прислуживали им и доставляли удовольствие, даже если это грозит им смертью.
Филиберт затопал на берег, не обращая внимания на окрики отца.
Доктор Уиндем смотрел ему вслед, опустив голову.
– Острее змеиного зуба, – сказал он с иронией, процитировав пассаж из «Короля Лира», предлагавший разъяснение оскорбленным родителям. – Леди Анна, мой сын страдает оттого, что, с его точки зрения, отец его несовершенен. Пожалуйста, извините его наглость и дерзость и меня за то, что не сумел научить его хорошим манерам.
Анна прижалась лбом к двери и ответила:
– Это я должна просить прощения у Филиберта и у вас, мой добрый друг. Я нарушила течение вашей жизни и внесла в нее сумятицу, а теперь еще обоих вас поставила под удар, грозящий вам карой за укрывательство таких, как мы.
Доктор Уиндем подошел ближе к двери каюты.
– Не беспокойтесь о нас, миледи. А сейчас я попрошу вас сделать нечто трудное.
– Что именно?
– Вскрыть бубоны, миледи.
– Нет! – воскликнула Анна. – Я не смогу! Мне становится дурно при одной мысли об этом.
Громоподобный голос доктора проник в ее душу:
– Бубоны должны быть вскрыты, иначе он умрет нынче же ночью мучительной смертью.
– Доктор, вы слишком уверены в себе, – возразила Анна.
– Как и подобает врачу. Я повторяю, миледи, вы должны их вскрыть. Слышите?
– Слышу.
– Многие врачи считают, что инфекция не скапливается в организме до четвертого дня болезни, но я полагаю – в его теле яд, способный его убить. Не жалейте ножа для Джона Гилберта и не бойтесь его употребить. Он молодой и сильный. А я останусь здесь и буду руководить вами. Ступайте к нему и посмотрите, какой у него цвет лица.
Анна опустилась на колени возле ложа Джона.
– Он бледен, как привидение, – сказала она, – но все еще горячий.
– А дыхание? Быстрое или медленное?
– Быстрое и неглубокое, – ответила Анна, глядя, как поднимается и опускается обнаженная грудь Джона.
– Миледи, загляните в маленький саквояж в изножье кровати. Видите его? А теперь достаньте мой карманный набор хирургических инструментов. Достали?
– Да, – ответила она, пристально глядя на небольшой, тщательно закрытый футляр.
– Видите скальпели?
Она щелкнула застежкой на затейливой крышке и заглянула внутрь.
– Вижу несколько металлических предметов. Из них мне знакомы только ножницы.
– Там есть три ножа с костяными ручками.
– Да, – ответила Анна, с ужасом глядя на инструменты. – Но ради Бога, я сначала дам ему макового отвара.
– Нет, если он его выпьет, захлебнется собственными рвотными массами.
Анна впала в отчаяние, и ее снова начала бить дрожь.
– Вы слушаете, миледи?
– Да.
– Очень важно действовать быстро. Надо поскорее вскрыть бубоны, чтобы выпустить дурную кровь, потому что боль будет очень сильной.
Она яростно ухватилась за эту мысль:
– В таком случае позвольте мне пустить ему кровь. Я могла бы использовать для этого пиявок. Я лечила таким образом подагру своего отца.
– Если у вас не хватает духу произвести эту хирургическую операцию, леди Анна, тогда вам лучше снова начать молиться за спасение его души, а я вернусь к своим пациентам.
– Подождите, доктор!
– Только если услышу, что вы набрались мужества дать ему надежду на жизнь, но, умоляю вас, не мешкайте.
– Я не стану медлить.
– Сначала вскройте бубон у него на шее, миледи, но сделайте это поскорее. Вы должны убрать от него нож прежде, чем он начнет метаться.
Она почувствовала, как участилось ее дыхание. Мысль о том, чтобы вонзить нож в тело Джона Гилберта, была невыносима. Как можно резать по живому человека, который ей дороже жизни? Однако выбора у Анны не было.
Почти теряя сознание, Анна протянула левую руку к щеке Джона. Ее большой палец прошелся по его скуле, сильно нажимая на нее так, что бубон на его шее оказался хорошо виден.
Он тихо застонал, почувствовав этот нажим, и окликнул ее по имени. Она склонилась к самому его уху.
– Я здесь, Джонни.
– Что там за телячьи нежности? – одернул ее доктор. – Вы готовы, миледи?
Анна сделала глубокий вдох.
– Да.
– Тогда режьте!
– Да поможет мне Господь, – прошептала Анна и отпрянула, почувствовав под ножом его плоть и увидев, как огромное вздутие раскрылось, словно чудовищный красный рот. Анна настолько быстро вынула нож из раны, что он выпал у нее из руки, и кончик его сломался, упав на пол.
Джон издал дикий животный крик, он уставился на Анну и попытался увернуться от нее, но она надавила на него всем своим весом и удерживала его голову изо всех сил до тех пор, пока его тело не обмякло и он не затих.
– Я убила его! – выкрикнула Анна, рыдая.
– Нет, он жив, клянусь, – успокаивал ее доктор. – Он просто потерял сознание. И это милосердно. А теперь говорите скорее. Какого цвета его кровь?
Из раны сочилась густая черная кровь.
– Сначала шла черная, а теперь красная.
– Хорошо, – сказал доктор. – Нет зеленого перерождения и некроза, который означал бы неминуемую смерть. Вы очень отважны, миледи, но поторопитесь. Вам предстоит вскрыть еще два бубона.
Анна взяла второй нож с костяной рукояткой и каждый следующий раз производила вскрытие бубона с большей скоростью и ловкостью. Когда дело дошло до паха, Анна подивилась, что в состоянии сделать такую операцию совсем близко от его детородных органов, которые совсем недавно она так любовно ласкала. После той ночи она готова была их лелеять особенно нежно.
И тут, прежде чем Джон пошевелился, доктор приказал Анне прижечь раны.
– А теперь, миледи, я должен вас покинуть и отправиться к другим, – решительно заявил доктор Уиндем. – Какой-то безмозглый паяц пустил слух, будто черная оспа защищает от чумы, и лондонский люд устремился в городские бордели. Я спасу столько людей, сколько смогу, от меньшего зла, хотя трудно отговорить человека воспользоваться столь приятным методом лечения.
Анна выразила доктору свою благодарность и снова взялась за губку, окунув ее в прохладную смесь из уксуса и розовой воды, и принялась обтирать ею тело Джона и его подстилку.
Через несколько часов лихорадка его стала заметно спадать.
И впервые за эти дни на душе у Анны полегчало, и она смогла подумать о причудливых поворотах судьбы после того, как отец отдал ее в руки Джона Гилберта. Она узнала о жизни и смерти больше, чем за всю предшествующую жизнь, а еще больше о любви. Странной была эта любовная страсть. Анна воображала, будто это всего лишь набор нежных слов, ароматов, драгоценностей, остроумная беседа за игрой в карты, легкая жизнь, защищенная от грубой действительности.
Но теперь она знала, что любовь чревата печалями и слезами, сомнениями и неожиданностями. Если любишь по-настоящему, надо быть готовой принести себя в жертву любимому.
Теперь Анна любила Джона Гилберта во много раз сильнее, чем прежде, и связала себя с ним навсегда.
Снаружи, за дверью каюты, на мягко покачивавшейся палубе она слышала крики чаек и звук весел, царапающих уключины, когда маленькая лодочка причалила к берегу неподалеку.
Анна решила, что останется бодрствовать до рассвета и восхода солнца, и лишь тогда, если Джона снова не будет лихорадить и ему не станет хуже, она заснет.