– Почему? – выдохнула она.
– Вечный вопрос, не так ли?
Фара была слишком потрясена, слишком безутешна, чтобы сердиться на отсутствие эмоций в его голосе. Она даже не знала, сколько времени стояла, уставившись на подол своего красивого платья – того самого, которое носила уже так долго и которое вдруг стало ей таким тесным, что впивалось в кожу. Ей захотелось избавиться от него. Избавиться от этой комнаты, своего прошлого – от всего. Она хотела вернуться в свой кабинет, где ей и следовало находиться, занимаясь бумагами и извлекая упорядоченный смысл из хаоса. Притворяясь, что у нее нет времени на чувство, на горе, на вину, а есть лишь ответственность и бесконечный список неотложных дел, необходимый, чтобы занимать ее разбредавшиеся мысли.
Она не слышала приближения Блэквелла, пока он не оказался перед ней.
– Зачем вы мне сейчас об этом рассказываете? – Ее вопрос скорее походил на обвинение.
Блэквелл выдержал очередную долгую паузу, прежде чем наконец ответить ей:
– Потому что я был в долгу перед Дуганом Маккензи, и мне понадобилось десять лет на то, чтобы тщательно подготовиться к его возврату. Когда я увидел вас в комнате для допросов и понял, кто вы, то подумал: с кем еще за него мстить, если не с вами? Вы сможете помочь мне отомстить всем, кто разорвал ваши жизни на части много лет назад.
Фара уставилась на Блэквелла, пытаясь разглядеть ложь в его безжалостном лице. Но ничего не нашла, по-прежнему сомневаясь в своей интуиции. Дориан Блэквелл был вором, лгуном и преступником. Могла ли она ему верить? Возможно ли, что даже сейчас он ведет какую-то ужасную, беспощадную игру?
– Возьмите меня за руку, посмотрите мне в глаза и поклянитесь, что вы не лжете. – Ее слова больше походили на мольбу, а не на требование.
Морли как-то сказал ей, что ложь можно определить по дрожи в руке мужчины, по расширению его зрачков и по прямоте взгляда. У Фары не было в этом опыта, но она захотела попробовать.
Блэквелл смотрел на ее протянутую руку, будто она предложила ему слизняка или паука.
– Нет, – коротко ответил он.
– В таком случае вы лжете, – настаивала Фара.
– Нет.
– Докажите это, – вызывающим тоном проговорила она. – К чему отказывать в безобидной просьбе, если вам нечего скрывать? – Она еще ближе протянула руку к Блэквеллу, и он едва сдержал дрожь.
– У меня есть много чего скрывать, но можете быть уверены, что в этом я абсолютно искренен.
– Я никогда не могла доверять человеку, который не мог чистосердечно ответить на рукопожатие.
Блэквелл подозрительно долго смотрел на ее протянутую руку.
– Боюсь, я не смогу вам помочь, – наконец промолвил он.
Фара уронила руку.
– Не могу сказать, что я удивлена. – Выходит, он солгал ей о смерти Дугана? Обо всем? Чему ей верить?
Спустя некоторое время он, кажется, пришел к какому-то решению.
– Однако я сделаю жест доброй воли. Я сообщу вам такую информацию о себе, которую мало кто, кроме нас двоих, знал или когда-либо узнает.
Фаре этот жест показался странным, но она молча стояла в ожидании продолжения.
– Годы, которые я провел в тюрьме… скажем… отбили у меня желание каким-либо образом контактировать с человеческой плотью. Именно поэтому я не ответил на ваше рукопожатие. – Блэквелл выдал ей эту информацию таким тоном, будто говорил о погоде, но впервые за время их разговора его глаз не встретился с ее взглядом. – Я также готов признаться, что не прочь солгать вам, чтобы получить желаемое, хотя я уверен, что в этом наши цели совпадают, поэтому у меня нет нужды вами манипулировать. Я считаю, что вы хотите добраться до тех, кто причинил зло Дугану и вам, чтобы они заплатили за свои преступления.
– Месть. – Фара испробовала это слово на вкус – идеал, который она всегда презирала и к которому стремилась. – А вы в этом деле кем себя вообразили? Кем-то вроде графа Монте-Кристо?
Блэквелл небрежно пожал плечами.
– Не совсем, хотя эта книга – моя любимая.
Фара нахмурилась.
– Мне кажется, вы говорили, что не умеете читать? – заметила она.
Ее поразило, что Дориан Блэквелл был в состоянии смеяться в такой момент. Но он рассмеялся. Но смех его был настолько лишен настоящей радости, что у Фары по коже побежали мурашки, а ее соски болезненно напряглись. Мрачный звук, как и все остальное в нем, нахлынул на нее с леденящей полнотой.
– Не понимаю, что тут смешного, это был всего лишь вопрос.
– Должно быть, вы считаете меня дураком.
– У меня самые разные мысли о вас.