Его тело готовилось получить то, чего жаждало.
По чему пылало. Кричало от напора желания.
А утром он возненавидит самого себя.
Черт, она его тоже, вероятно, возненавидит.
Тем временем Фара продвигалась вперед, расстегивая пуговицы до пупка, и вот уже Дориан заметил один сосок, просвечивающий темно-розовым безупречным бутоном сквозь белый шелк сорочки, выглядывавшей над туго зашнурованным корсетом. Все связные мысли рассеялись, как туман под солнечными лучами, и все вокруг него растворилось – все, кроме Фары. Каждый его следующий вдох зависел от следующей расстегнутой пуговицы. Следующий кусочек ее обнаженной плоти, открывшейся его взору, Дориан поглощал, как изголодавшийся человек – трапезу.
Ему хотелось остановить ее. Потребовать, чтобы она продолжала. Но несмотря на все самообладание Блэквелла, слов у него не осталось, общение стало выше его сил. Все, что он мог сделать, – это беспомощно сидеть и ждать ее следующего шага. Наблюдать.
Фаре показалось странным, что чем больше она открывает, тем смелее становится. Быть может, это было связано с тем, как руки Блэквелла в перчатках сжали подлокотники кресла, когда она позволила своему платью соскользнуть с изгибов ее тела. Или с тем, как затрепетали его ноздри, когда она подняла руки, прекрасно понимая, что от этого движения под тонкой сорочкой приподнимаются и ее груди. Потом она стала одну за одной вынимать шпильки из волос, распустила тяжелую косу, которая упала ей на плечо, и тряхнула головой, отчего кудри рассыпались до локтей.
Фара видела, что Блэквелл пытался противиться этому, но желание растопило лед в его взгляде, заставило его веки тяжело опуститься на глаза, а губы – приоткрыться, чтобы помочь участившемуся дыханию.
Помедлив всего одно мгновение, она потянулась к своим завязкам.
– Нет! – приказал он. – Еще рано.
Блэквелл напоминал статую, лишь его сюртук приподнимался в такт тяжелому дыханию. Его взгляд путешествовал по ее обнаженной плоти почти с физически ощутимой нежностью, постепенно прокладывая себе путь к ее панталонам.
– Избавься от них! – Голос Дориана стал почти неузнаваем.
Чувствуя, что ее сердце вот-вот выскочит из груди, Фара зацепила большими пальцами пояс панталонов, приготовившись спустить их вниз.
– Подожди! – процедил он сквозь зубы.
Фара замерла.
– Повернись!
Удивленная его просьбой, Фара молча подчинилась, намереваясь слушаться его указаний. Каким-то образом она поняла, что если Блэквелл будет чувствовать, что держит ситуацию под контролем, то он скорее пройдет через все это. Фара была и готова, и не готова. Испугана и не испугана. Смущена и смела. Желание, таившееся за холодом его глаз, заставило ее забыть о присущей ей скромности. Она была уже не так молода, чтобы испытывать робость девственницы, потому что повидала слишком много ужасов, которые этот мир навязывал людям.
Мужчины были визуально стимулируемыми существами, а женщины – прекрасными. Поэтому казалось вполне естественным, что Блэквелл испытывал желание увидеть то, что ему было трудно заставить себя потрогать. Фара осознавала, что для создания такой семьи, которую она хотела, ей требовалось вынудить его сделать больше, чем просто посмотреть, и это было ее прерогативой. Чтобы подтолкнуть Дориана к месту, где желание побеждает страх, а животный инстинкт спаривания управляет происками тела.
В общем, Фара повернулась лицом к огню, низко горевшему в камине, закрыла глаза, глубоко вдохнула и наклонилась, чтобы стянуть панталоны с бедер.
– Медленно! – прошипел он.
Неспешно стягивая кружевные панталоны по выпуклостям ягодиц, Фара вдруг поняла, что в ее плане таилась опасность. Чтобы такой человек, как Дориан Блэквелл, дошел до безумия от страсти, ему надо было разорвать узы прошлого.
Не исключено, что достанется и ей.
Дориан часто изучал женские формы в разных вариациях, начиная от картин и заканчивая проститутками. Он видел их всех. Некоторых ценил, несмотря на собственные пристрастия. Однако ничто не могло подготовить его к виду тела Фары – темного и безупречного силуэта на фоне пылающего в камине пламени. Его слабый глаз не мог разглядеть детали и видел лишь размытую картину, контрастирующую с огнем, поэтому он инстинктивно пододвинулся ближе. Фара вспыхивала во всех местах, в которых должна вспыхивать женщина, наклонялась, чтобы создавать новые изгибы, становившиеся мягким ответом на жесткие мужские углы. Когда она находилась в такой согнутой позе, ее ягодицы были полностью открыты его взору, а пониже их, темной тайной в слабом свете виделись едва заметные очертания входа в ее лоно.