Во рту у Дориана пересохло. Его дыхание наполняло легкие и выходило из груди тугими, болезненными толчками, обжигая его, как это было, когда он мчался куда-то зимой. Мороз и жара. Лед в его крови и огонь – в чреслах.
Прошло почти двадцать лет с тех пор, как кто-то прикасался к нему не для того, чтобы причинить боль. Унизить, лишить возможности действовать и контролировать. Прошло столько же времени с тех пор, как он использовал свои руки для чего-то, кроме защиты, насилия или доминирования.
Кожа Фары. Ее безупречная, без единой отметины, кожа. Без шрамов, никем не заклейменная, принадлежащая ему.
Наконец.
Как может мужчина заставить себя осквернить своим прикосновением такую безупречную кожу?
Как ему удалось удержаться от этого?
Перчатки Дориана заскрипели, когда он вцепился в кресло, удерживая себя на месте. Он не был уверен, какому импульсу подчиниться – схватить ее или убежать.
И он сел. И наблюдал. Получая удовольствие от мучительно медленных движений ее тела, напомнивших ему, как она прошлым вечером наслаждалась десертом. Фара получала наслаждение не только от вкуса лакомств – ликовало все ее тело, все нутро.
Дориан никогда в жизни не испытывал такого предвкушения пира, не получал такого удовольствия, как Фара – от торта с кремом. Ни от богатства, ни от роскоши, ни от побед над многочисленными врагами. По крайней мере, до того мгновения, когда округлый, крутой изгиб ее бедер и ягодиц оказался перед ним, как военная добыча.
Однако он пока не мог объявить на нее права, потому что битва еще не закончилась. Она бушевала в нем. Лилась кровь, были людские жертвы, потери земли и захват власти. Это было жестоко. И исход битвы был неопределенным.
Фара изо всех сил старалась не замечать шепот ледяного воздуха, коснувшегося влажных и теплых складок ее тела, когда она переступила через стянутые панталоны и отбросила их в сторону. Приподняв торс, Фара принялась дрожащими пальцами распускать шнурки подвязок, чтобы избавиться и от чулок кремового цвета.
– Оставь их! – прохрипел Блэквелл.
Фара выпрямилась. На ней остался только корсет, сорочка и чулки, и она не знала, что делать дальше.
– Ляг на край кровати! – скомандовал Дориан.
Ее взгляд метнулся к кровати – удобному, красиво застеленному, абсолютно безобидному предмету мебели. Если только не знать, что она навсегда изменится к тому моменту, когда в следующий раз встанет с нее.
Хотя, по правде говоря, Фара испытала облегчение, когда Дориан сообщил ей, чего от нее хочет, поскольку у нее не было ни навыка, ни практики в искусстве обольщения и она чувствовала себя совершенно потерянной, пока он не сказал ей, что делать. И Фара затаила дыхание в ожидании следующего требования.
Она на цыпочках подошла к кровати на нетвердых ногах и опасливо опустилась на покрывало. Она искала в его взгляде подбадривания, но он был прикован к тонким прядям золотистых волос на стыке ее бедер, как будто ответы на загадки Вселенной можно было найти именно там. Фара застыла, настоящий страх впервые в жизни перехватил ей горло. Даже когда Блэквелл сидел, он умудрялся принимать угрожающие размеры. Даже когда молчал, он угрожал. Хотя свечи освещали его высокую, широкую фигуру, он казался призраком мускулов, тьмы и тени.
Она только что ошиблась. Так ошиблась. Любой воображаемый ею контроль был иллюзорным. Дориан Блэквелл никогда и никому не позволял брать контроль в свои руки в его присутствии.
Фара смотрела на него, гадая, что последует дальше. Она понимала, какой будет кульминация, знала, когда все это кончится. Но ему нужно было подойти к ней, войти в нее.
– Откинься! – Его голос был как сера, обволакивающая души про́клятых. – Раздвинь ноги!
Наконец-то! Дрожа, Фара медленно перекатилась на спину. Вцепившись пальцами в пухлое покрывало, как будто в его швах можно было почерпнуть храбрости, она зажмурилась, потому что не могла смотреть на него.
Вытянувшись поперек кровати, она так и чувствовала на себе его взгляд. Знала, что он смотрит в те уголки ее тела, которых не видел ни один мужчина.
Фара уперлась пятками в спинку кровати, глубоко вздохнула и раздвинула колени. Потянулись молчаливые секунды, она открыла глаза и уставилась на балдахин. Ее муж действительно был безжалостным. Примитивным. Непростительно жестоким. Оставил ее без утешения и заботы в таком виде – безыскусную, невинную, впервые обнажившуюся. Подхватив свое раздражение, как плащ, она собралась с духом и посмотрела на него.
Представшая взору Фары картина сковала ее льдом и растопила одновременно.