Фара не смела моргнуть, боясь потерять его. И того, что этот миг – первый в своем роде – ускользнет из ее рук, а ведь сейчас Дориан Блэквелл приподнял завесу тайны и не использовал слова, чтобы властвовать над тенью и сбивать с толку. Вместо этого он шептал ей на ухо правду.
Ни один из них не дышал, когда его длинный, тяжелый торс прижался к ней. Даже сквозь слои его одежды и стягивающий ее грудную клетку корсет Фара чувствовала силу, которую Дориан старался сдерживать.
Оба охнули, когда его бедра опустились в колыбель ее бедер, заставляя их раздвинуться шире. Толстый стальной жезл прижался ко входу в ее лоно, и даже сквозь брюки Фара ощутила его жар. Он пульсировал в одном ритме с ее сердцем, и эти легкие движения посылали волны удовольствия в ее уже разгоряченное женское естество.
Широко распахнув глаза, Фара с такой силой вцепилась в покрывало, что заболели пальцы.
– Ты испугалась, Фея… то есть Фара?
– А ты? – выдохнула она. – Я должна испугаться?
– Да!
У нее было времени подумать, на какой из ее вопросов ответил Дориан, потому что в это мгновение его голова опустилась, чтобы снова завладеть ее ртом.
– Я хочу увидеть всю тебя, – потребовал Блэквелл, прежде чем снова проникнуть языком в ее рот, лаская ее отзывчивый язык глубокими, восхитительными движениями. Не прерывая слияния их губ, он дернул за шнурки корсета и освободил ее грудную клетку. От этого его восставшая плоть сильнее ударилась о ее лоно, и Фара по напряжению его лица поняла, что до Дориана, по крайней мере, донеслось эхо того удовольствия, которое испытала она.
Когда корсет перестал сдавливать ей грудь, Фара с удовольствием наполнила легкие воздухом, как она поступала всегда, только на этот раз воздух был полон его мужского аромата и тепла его дыхания.
Вдруг горло у Фары перехватило и воздух задержался внутри, потому что она вспомнила о своем сокровище.
– Погоди! – вскрикнула она прямо у его рта, поворачивая голову вбок. – Погоди!
Но она опоздала. Дориан уже отодвинулся назад, чтобы осмотреть свою находку, пристегнутую к ее корсету. Сжав ее в кулаке, он уставился на нее с тем же ужасом, какой охватывает человека после смертельного укуса гадюки.
– Я… Я… прошу прощения, – прошептала Фара.
– Почему? – спросил Дориан, проводя большим пальцем в черной перчатке по сложенной, выцветшей полоске клетчатой ткани с какой-то странной напряженностью. Не похоже, что находка рассердила его, но и не обрадовала. Он хотел спросить, почему она до сих пор хранит этот кусок пледа? Или почему она извинилась?
Почему она не спрятала от Дориана плед, это воспоминание о другом браке? О совсем иной первой брачной ночи, скрепленной лишь несколькими целомудренными поцелуями и клятвой верности.
Полной противоположности ночи нынешней.
Они смотрели на кусок пледа, на память о давно умершем мальчике и о любви, которой не могло больше быть.
– Я пообещала никогда не расставаться с ним, – рискнула признаться Фара. – Ты сердишься?
Дориан посмотрел на нее, потом – снова на плед, стараясь не измениться в лице.
– Нет, – вымолвил он, возможно даже более горячо, чем хотел, бережно переложив сложенный кусок пледа к лампе. – Возможно, этот плед может теперь стать символом нас обоих – его и меня. Как напоминание о том, что связывает нас.
Глядя на плед, Фара впервые за ночь ощутила свою наготу.
– Нас связывает закон, – ответила она.
Дориан снова улегся на нее, а в его светлом глазе вспыхнул темный блеск.
– Нам обоим известно, сколько во мне уважения к закону. – Свой следующий поцелуй они разделили, улыбаясь, когда Дориан разложил корсет Фары в стороны и приподнял подол ее сорочки.
Изгиб ее спины, вероятно, еще больше распалил Дориана, когда она повернулась, чтобы он снял оставшуюся одежду с ее распростертого тела, открывая своему голодному взору последние ее секреты.
Его естество, скрытое за швами костюма, вдавилось в Фару, когда его рот вернулся к ее рту с такой жадностью, словно оазис начинался на ее губах, а не ниже, между бедер.
– Твои брюки! – вскрикнула Фара, когда он обнаружил что-то интересное на изгибе ее подбородка. – Они же влажные! – Она почувствовала, как они намокли, впитав влагу ее желания: трение создало более сильную, скользкую волну, за которой последовал шокирующий взрыв удовольствия, когда Дориан сильнее толкнулся в нее.
– Мне наплевать, – проворчал он, проводя большими пальцами по камешкам ее сосков, завладевая ее ртом и глотая ее ошеломленный крик, когда Блэквелл снова, а потом еще раз ткнулся в нее бедрами.