Еще час назад сама мысль о любом человеческом контакте вызывала у него отвращение.
Но это же Фара. И он дал ей обещание.
Его тело реагировало на нее так, как ни на какое другое. При виде ее освобождения он едва не лишился рассудка.
Если бы только она не прикасалась к нему. Если бы у него не возникло ощущения, что его кожа охвачена огнем, а каждая полученная им рана снова открылась, и он чувствовал при этом, как кровь стекает по его израненной плоти, борясь с интенсивностью его плотского желания.
Для того чтобы добраться до ее лона, он должен был отпустить ее рот.
– Не говори ни слова, иначе я заткну твой рот кляпом, – сказал он.
Господи, он же настоящий монстр! Но Дориан знал, что не сможет отказать ей, если она взмолится о пощаде. Но он же предупреждал ее, не так ли? До того, как она заявила, что ей нужна эта ночь.
Ее кивка под его ладонью было достаточно. Дориан отпустил Фару, и она не издала ни звука.
«Слава богу!»
Его сердце бешено колотилось, рот все еще был переполнен слюной, а член пульсировал от желания. К радости Дориана, Фара почти не сопротивлялась, раздвигая ноги.
Горя от неистового желания, Дориан оперся на локти, силясь сдержать себя. Ее влажное лоно так и манило его. Разведя рукой в перчатке ее женские складочки, он провел по ним пальцем, а затем смазал ее нектаром выдающийся вверх бугорок.
Фара дрожала, но не произносила ни слова, как и обещала. Боже, если он немедленно не прикоснется к ней губами, то сойдет с ума.
Дориан не представлял, что делает, черт побери, но ее запах так и манил его вниз, пока он не прижался губами к ее лону. Ее бедра шевельнулись под ним и слегка приподнялись. Черт, он бы сказал, что Фара изо всех сил старалась оставаться безучастной, но ее тело предавало ее. Хорошо. Потому что его тоже предали.
У нее был вкус рая. Желания и освобождения. Желания и свершения. Женщины… Хищник в нем собрался пообедать и наесться до отвала.
И у него была целая жизнь, чтобы утолить голод.
Отчаянная потребность бороться с оковами исчезла у Фары в то мгновение, когда рот мужа накрыл ее пальцы. Язык Блэквелла провел длинную дорожку по ее лону. Он зарычал, и Фара всхлипнула в ответ, не в силах сдержаться.
Но она не произнесла ни слова. Ни. Единого. Слова.
Блэквелл превратился в того самого ягуара, которого Фара вспомнила, увидев своего будущего мужа. Его плечи перекатывались и сгибались, когда он готовился к пиру. Он не оставил без внимания ни единой части ее тела. Его дерзкий язык находил места, о существовании которых она и не подозревала. Он раздвинул ее плоть пальцами, и она едва могла выдерживать это. И все же она видела благоговение на его лице, когда он смотрел на нее, пробовал ее на вкус, будто запоминая каждую щелочку и бугорок.
Дориан быстро понял, от чего Фара вскрикивает, что заставляет ее изгибаться или отступать. Он вел себя как мужчина, который только что понял, что к чему. Проверяя ее реакцию, воссоздавая ощущения и даже немного наслаждаясь жестокостью, на что был способен только Черное Сердце из Бен-Мора. Доводя ее до пика, а затем отталкивая назад, заставляя ее стонать, напрягаться и потеть.
Она дернулась, когда его палец нашел путь внутрь ее скользкого лона, и вибрация его стона против ее мягкой плоти, которую он втянул в рот языком, разрушила ее самообладание.
Фара закричала. Желание схватить, мять, взмахнуть руками охватило ее, и она проверила прочность своих уз. Чем сильнее она боролась с ними, тем сильнее блаженство разливалось по ее крови и вырывалось из горла в отчаянных криках. Дориан был рядом, он сдерживал неистовые толчки ее бедер, когда Фара уперлась пятками в матрас и выгнулась дугой. Несколько мгновений ей казалось, что освобождение разорвет ее пополам, но он не оставлял ее, прижал ее бедра к постели и заставил испытать потрясающий финал.
Фара рухнула на кровать, тяжело дыша и дрожа от усталости.
Чувствуя себя пойманной в ловушку и все же освобожденной.
Ее голова повернулась набок, и она посмотрела на Блэквелла из-под тяжелых ресниц. От увиденного ее глаза широко распахнулись.
Дориан, расстегнув брюки, опустился на колени между ее дрожащими ногами и обхватил ладонями свою набухшую плоть. Поступок, который они собирались совершить, до сих пор не пугал Фару. Выражение на темных чертах его лица было одновременно безжалостным и почти извиняющимся.
Его рука в перчатке снова зажала ее рот.
– Я никогда не хотел причинять тебе боль, – прошептал Дориан ей на ухо. – Мне очень жаль.
У Фары не было времени подумать, за какие именно из нанесенных ей обид он извиняется, потому что в это мгновение он рывком вошел в нее, лишая ее девственности.