Впрочем, на теме внутрипартийных репрессий надо остановиться подробнее. Оценка их упирается в вопрос, которые я для себя формулирую так: "Может ли лгать великий воин?". В романе "Тучи над страною солнца" есть следующий диалог. Человек, которого внезапно обвинили в подлоге при голосовании и совершении государственного переворота в ответ говорит:
-- Но кто вам сказал, будто я совершил всё то, что мне приписывают?
-- Горный Лев. Он великий воин, его заслуги всем известны, и потому он не может лгать.
-- Но многие и меня считают великим воином. И тем не менее для тебя очевидно, что либо он лжёт, либо я лгу. Значит, кто бы из нас ни был прав, а великий воин лгать может.
-- Веско, -- сказал предводитель, -- да только Горного Льва я давно знаю, и потому верю ему больше, чем тебе. И потому его приказа я послушаюсь.
Итак, в мире романа есть понятие "великий воин", которое помимо прямого значения имеет и нравственные коннотации, одна из которых "не может лгать". (Строго логического следования тут нет, чисто теоретически прославленный полководец может стать лжецом, клеветником и гнусным человеком, но в данном мире это оценивается как нечто маловероятное). И тут персонаж по имени Птичий Коготь сталкивается с неразрешимым противоречием. Один "великий воин" обвиняет другого великого воина в страшных преступлениях, в том числе и во лжи. То есть по крайней мере один из них неизбежно оказывается лжецом и мерзавцем. Выходит из этого противоречия Птичий Коготь чисто волюнтаристски "Горного Льва я давно знаю, и потому верю ему больше, чем тебе". То есть он ориентируется на личные симпатии, и в результате совершает ошибку, стоящую ему в итоге жизни.
Ну а теперь вернёмся к внутрипартийным репрессиям. Когда Сталина обвиняют в уничтожении видных партийных деятелей, но явно или неявно исходят из презумпции "великий воин лгать не может". Или в переводе на реалии двадцатого века - старые большевики не могут стать мерзавцами и предателями. Однако такие обвинители забывают, что Сталин и его сторонники тоже имели нехилый дореволюционный партийный стаж. То есть как ни крути, тоже были старыми революционерами. А значит, "великий воин лгать может", и для обоснования кто прав кто виноват, нужна заведомо другая аргументация. Но её у Козинга нет. Кроме того, приписывая Сталину в качестве мотива уничтожения старых кадров стремление избавиться от свидетелей его дореволюционного прошлого, Козинг совершенно игнорирует факт наличия у Сталина сторонников и совершенно никак не объясняет их мотивы. Правда. Он упоминает, что в государственный аппарат вошли некоторые старые чиновники, но мало кто может вспомнить конкретные примеры этого, из чего можно сделать вывод, что такие люди были в основном на не особенно значимых, технических должностях. Во всяком случае в ЦК таких точно не было.
Кроме того, создаётся впечатление, что о довоеннных разборках в партии Козинг знает только по очень вторичным источникам, ему, как в известном анекдоте, "мойша насвистел".
Козинг также критикует работу "Марксизм и языкознание" фактически за то, что она ему кажется написанной Капитаном Очевидность. Чем только выдаёт своё незнакомство с состоянием лингвистической науки того времени. Тогда написанное в работе отнюдь не выглядело кэпством, а наоборот, оказалось очень кстати. Пусть даже высказанные там мысли можно при желании найти у Маркса и Энгельса - всё равно для лингвистов куда удобнее иметь такое в отдельной работе, чем каждый раз обыскивать всё собрание сочинений. Не все же могут посвятить этому занятию значительный кусок жизни.
Козинг также считает минусом, что в "Экономических проблемах социализма" утверждается "уже в самое ближайшее время товарная и денежная экономике сменится "продуктовым обменом" благодаря тому, что сельскохозяйственные продукты будут непосредственно обмениваться на продукты промышленности". По логике Козинга "Этим заявлением, далёким от реальности, и без того слабо развитая политэкономия социализма была полностью приведена в замешательство".
Во-первых, тут есть странная вера в магию слов. Сказал Сталин что-то не так, и всё пошло наперекосяк. (При том что работа 1952 года не могла успеть широко разойтись до Двадцатого Съезда и руководствоваться ею советские экономисты долгое время не могли). Отсюда один шаг до вывода - наговорим правильных слов, и всё само собой пойдёт как по маслу. А ведь это идеализм чистой воды.