Я сделал глоток. Виски обжёг горло, но я даже не поморщился.
— Захотел, — ответил спокойно, крутя бокал в руке. Лёд звякнул. — И не жалею.
Артем замер. Потом шагнул ко мне — резко, как будто хотел врезать.
— Ты… ты… — он запнулся, лицо побагровело. — Она не из таких Диман! Не для таких как ты.
Я усмехнулся.
— Это для каких, таких?
Он открыл рот, но я не дал ему ответить. Внутри всё закипело. Виски отставил на столик, встал — медленно, но в одно движение. Два шага — и я уже у него. Схватил за ворот рубашки, рванул к себе, прижал к стене. Его спина ударилась о штукатурку с глухим стуком. Мой кулак взлетел — на уровне его лица, но не ударил. Просто замер.
— А когда ты на мою жену полез, — прошипел, глядя ему прямо в глаза, — ты о чем то думал?
Артем побледнел. Глаза расширились.
— Ты… знал?
Я отпустил его. Отступил на шаг.
— Знал.
Тишина.
Он сглотнул.
— Это было… давно.
— Два года назад. В Барвихе. На моём дне рождения. Пока я в туалете был и мучился с расстройством желудка, ты с Катькой в гардеробной.
Артем отвернулся.
— Я был пьян.
— А я — нет.
Вернулся к дивану, взял бокал. Сделал ещё глоток.
— Теперь мы квиты, — сказал я, глядя на него — Ты трахнул мою жену. Я — твою… а кто она тебе?
— Планировал встречаться с ней — сказал он тихо, уже спокойнее. — Она мне очень нравится Диман, ты понимаешь?
— Понимаю, она хороша.
Он посмотрел на меня. Долго.
— Ты серьёзно?
— Серьёзнее некуда.
Артем сжал кулаки. Потом выдохнул.
— Ублюдок.
— Взаимно.
Он подошёл к бару, налил себе виски — полный, до краёв. Выпил залпом.
— И что теперь?
Я пожал плечами.
— Я откуда знаю, решать тебе. Хочешь ее после меня или нет.
Он молчал, а после сказал еле слышно.
— Ты её сломаешь.
Почему то у меня сжалось сердце. Да уж. Сломаю.
— Может, если захочет продолжения.
Он фыркнул.
— Клянись, что если мы… то ты от нее отстанешь.
— Без вопросов, но только если она мне об этом сама скажет. Знаю, как ты умеешь преувеличивать.
Бар «Ривьера» гудел, как улей, набитый дорогими костюмами и дешёвыми понтами. Неон заливал всё кислотным светом: розовым, синим, фиолетовым. Музыка — тяжёлый бас, от которого вибрировали рёбра, — заглушала мысли, но не до конца.
Я сидел в углу VIP-зоны, в кожаном кресле, которое, наверное, стоило больше, чем машина половины официантов. В руке — виски, третий или четвёртый, уже не считал. Лёд давно растаял, но я всё равно крутил стакан, глядя, как жидкость плещется о стенки.
Алексей, или Лёха, как я его звал ещё в Оксфорде, развалился напротив, закинув ноги на соседний стул. Его рубашка была расстёгнута на две пуговицы, пиджак валялся где-то на диване. Он орал что-то официанту, размахивая пустым бокалом, и ржал, как в старые времена, когда мы с ним воровали пиво из студенческого паба и убегали от охраны через чёрный ход.
— Димон, мать твою! — он хлопнул ладонью по столу, пролив чьё-то шампанское. — Помнишь, как мы с тобой в «Красном льве» ту официантку уговорили на тройничок? А потом она оказалась дочкой декана? Я до сих пор вижу её лицо, когда она нас в окно увидела!
Я хмыкнул, отпивая виски. Горло обожгло, но не так, как раньше. Воспоминание было ярким, но… пустым. Как старый фильм, который смотришь в сотый раз.
— Она потом тебе по почте трусы прислала, — сказал я, ухмыляясь.
Лёха заржал, чуть не свалившись с кресла. Его смех перекрыл музыку, и пара девчонок за соседним столиком обернулась, хихикая. Одна из них, блондинка в платье, которое едва держалось на бретельках, подмигнула ему. Лёха ответил тем же, но тут же вернулся ко мне.
— Эх, Димон, были времена! — он поднял бокал, который официант только что наполнил. — За Оксфорд, за баб, за то, что мы были молодыми идиотами!
Я чокнулся с ним, но виски в горле был как вода. За Оксфорд. За баб. За идиотов. Всё это казалось… далёким. Как будто не я там был, а кто-то другой. Кто-то, кто умел смеяться без камня в груди.
На сцене крутилась девчонка. Стриптизёрша. Высокая, с длинными ногами и кожей, блестящей от масла. Её бикини — два кусочка ткани, которые ничего не скрывали, — сверкали под неоном. Она двигалась под музыку, изгибаясь, как змея, цепляясь за шест, спускаясь вниз, раздвигая ноги в идеальном шпагате. Толпа орала, мужики кидали деньги, кто-то даже свистел. Она была профессионалкой — каждый жест выверен, каждый взгляд — в зал, чтобы никто не чувствовал себя обделённым.
Она спустилась со сцены, как и положено в таких местах, и начала обходить VIP-зону. Её каблуки цокали по мрамору, бёдра покачивались, а улыбка была такой, будто она знала всех мужиков в этом баре с пелёнок. И вот она остановилась у меня.
— Привет, красавчик, — протянула она, наклоняясь так, что её грудь почти вывалилась из лифчика. Пахнуло сладкими духами и чем-то ещё — может, кокосовым маслом. — Хочешь приватный танец?
Я посмотрел на неё. Близко. Слишком близко. Её глаза — зелёные, с блёстками — были пустыми, как стекло. Губы накрашены ярко-красным, зубы белые, идеальные. Она была красива. Объективно. Как журнал на глянцевой обложке. Но я… ничего. Ни жара внизу живота, ни пульса в висках, ни того зверя, который обычно просыпался при виде такого.
— Не сегодня, — сказал, отпивая виски.
Она надула губки, но не обиделась — привыкла. Похлопала меня по плечу, оставив след блёсток на рубашке, и пошла дальше, к Лёхе.
Тот уже был готов, размахивая купюрой в сто евро.
— Иди сюда, куколка!
Я отвернулся, глядя в толпу. Музыка долбила, свет мигал, тела двигались в такт, как в каком-то первобытном ритуале. Лёха уже хохотал, засовывая деньги ей в трусы, а она извивалась, как кошка, шепча ему что-то на ухо. Он был в своей стихии. Как тогда, в Оксфорде. Как всегда.
— Димон, ты чё, мёртвый? — Лёха оторвался от стриптизёрши, которая теперь тёрлась о него, как наждачка. — Смотри, какая!
— Вижу.
Он нахмурился, отмахнувшись от девчонки. Она поняла намёк, чмокнула его в щёку и ушла к другому столику, где уже махали деньгами.
— Серьёзно, брат. Ты как зомби. Что с тобой? Катька достала? Отец?
Я сжал челюсть.
Анастасия. Её лицо — дерзкое, с этими глазами, которые могли полоснуть, как нож. Её голос, её тело подо мной, горячее, влажное, извивающееся…
— Ничего. Просто устал.
— Устал? — он фыркнул, откидываясь назад. — Димон, я тебя пятнадцать лет знаю. Ты не устаёшь. Ты либо горишь, либо тушишь всех вокруг. А сейчас… — он щёлкнул пальцами перед моим лицом. — Пусто. Что за херня?
Я пожал плечами, глядя на сцену. Новая девчонка — брюнетка, с татуировкой на пояснице. Она крутилась вокруг шеста, сбрасывая лифчик. Толпа взревела. Кто-то кинул бутылку шампанского. Я смотрел и… ничего.
— Может, я просто старый стал.
— Старый? — Лёха заржал. — Тебе тридцать пять, дебил! В тридцать пять я в Мюнхене с тремя немками в сауне был! А ты сидишь, как монах, и на сиськи не реагируешь! — он ткнул пальцем в сторону сцены. — Это ж искусство, Димон! Искусство!
Я хмыкнул, но смех застрял в горле. Искусство. Может, и так. Но я смотрел на эту брюнетку — на её тело, на её движения, на её улыбку — и видел только… пластик. Всё идеально, всё выверено, всё… не то.
В голове снова всплыла Настя. В моей рубашке. Босая, с мокрыми волосами… Её запах — не духи, не масло, а что-то её. Ох эти стоны, когда я…
— Блять, — выпалил вслух, допивая виски одним глотком.
Лёха прищурился.
— Ага, попался, — сказал он, ухмыляясь. — Ну кто? О ком думаешь? Не о аналитике ли своем?
Я сжал кулак под столом. Хотел сказать: «Заткнись». Хотел врезать. Но вместо этого просто посмотрел на него — долго, холодно.
— Не твоё дело.
Он поднял руки, сдаваясь, но ухмылка не сползла.