Дождавшись пока перед ним поставят тарелку, он милостивым кивком позволяет аристократам усадить свои разряженные задницы на мягкие стулья. Давить из себя манеры не приходится — это врожденное, впитанное с материнским молоком. Гордость и чувство собственного достоинства. Он достойнее, намного достойнее всех этих темных — вот что видит темная знать. И опаснее, в его крови вкрадчивым шепотом поет тьма. Пока лишь шепотом. Пока он спокоен и контролирует ее.
-Ух ты,- тонкий голосок, о котором он уже успел и подзабыть в круговерти дней, заставляет Дейма поперхнуться и выронить вилку. Маленькое исчадие света сидит на его коленях и с неподдельным интересом разглядывает высокое дворянское собрание.-Такого я еще не снила.
Аристократы заслышав дребезжание металла о каменистый пол, поднимают глаза на своего Владыку, разглядывая того в удивлении. Они не видят, с неожиданным облегчением понимает Дейм. На миг закрадывается даже нелепая мыслишка, что ему могли подсыпать каких-нибудь галлюциногенов в пищу. Но белый алмаз своего цвета не меняет, когда он проводит раскрытой ладонью над тарелкой.
Ника плавно поворачивает свою хорошенькую головку и ее глаза распахиваются в удивлении и узнавании. Секунда и Дейм как завороженный смотрит в голубые озера, полные неподдельной детской радости и откровенного счастья.
-Это ты!- оглушая его, она бросается ему на шею, пока он усиленно держит вид истукана, который просто ждет смены столовых приборов. Прямой будто проглотил кол, хотя больше всего ему на самом деле хочется запустить пальцы в ребра наглой малявки и послушать протестующие визги вперемешку с хохотом — в качестве наказания за излишнюю громкость.- А я помню. Дейм, да? Я не забыла,- она отстраняется и грозит маленьким хрупким пальчиком. Губы расплываются в откровенной улыбке, показывая хорошенькие ямочки на щечках.
Дейму и самому до ужаса хочется улыбнуться. Искристая радость и счастье, которыми так щедро делится малявка, плещется где-то в горле. Приходится крепко сжать губы, отчего его лицо тотчас принимает надменное и недовольное выражение, заставляя аристократическое общество вновь опустить глаза в тарелку.
Ровный гул, вновь воцарившийся за столом показывает, что темная знать возобновила прерванные разговоры, а Дейм сдавленно охает, когда неожиданно острый кулачок с детскими силенками впивается в его бок.
-Чего молчишь?- грозно хмурит брови наглая приставала. Капризно хмурит губки и не сдерживаемая спрыгивает на пол, отходя от него, когда он вновь не отвечает ей.
А Дейм и рад бы был поговорить, но не тогда, когда за ним столь явно наблюдают со всех сторон, старательно подмечая малейший намек на интерес в сторону разряженных и разрисованных барышень. Приходится следить за мелкой краем глаза. Вот она со словами: «Простите»,- хватает за локоть Графа Кальвате, и на ее лице появляется удивленное выражение, когда маленькая ручка проходит сквозь локоть надменного аристократа, а он даже не поворачивает головы в ее сторону, продолжая задумчиво из-под ресниц изучать своего Владыку.
-Так-так,- она хмуро обводит взглядом «распрекрасное» сообщество и чувствуя себя явно не в своей тарелке возвращается в Дейму. С тяжким вздохом вновь забирается к нему на колени, откровенно не понимая происходящего вокруг, но уже понявшая, что для всех здесь, кроме этого щуплого парня, она невидимка, пустое место.
А Владыка наконец соображает, как ей дать понять, что он ее видит. Под прикрытием стола опускает руку вниз и находит крепко сжатый маленький кулачок, осторожно беря его в сою руку. Ободрительно сжимает и возвращает свою ладонь на стол, ожидая следующей перемены блюд.
С подачей десерта стервятники, что прячутся под маской знатных господ, явно оживились. Хищные взгляды в его сторону, заставили девочку сжаться в комок, практически вжимаясь в напряженное тело Дейма. Однако тот и бровью не повел, продолжая сидеть абсолютно прямо, надеясь про себя, что ее ерзания не обладают никаким видимым эффектом.
-Скажите Ваше Величество,- вкрадчиво начал граф Кальвате,- знакома ли вам моя дочь — Алистия?
-Ну и имечко,- прокомментировала неугомонная малявка, внимательно созерцая ту самую Алистию и впервые чувствуя нечто вроде женского уязвленного самолюбия. Сама-то Ника была одета лишь в пижаму, да продолжала сжимать под мышкой любимого зайку. А вот та девочка, на которую указывал красивый дядька была маленькой принцессой — в пышном платье и множеством украшений.