Для хирурга смерть больного на операционном столе или же сразу после операции сродни хлесткой, данной наотмашь пощечине, особенно, когда ее меньше всего ждешь. Еще раз проиграв от начала и до конца операцию в уме, и убедившись, что сделано все возможное, он забывается совершенно опустошенный. А наутро где-то внутри еще продолжает саднить, и задним числом он успокаивает себя, что каждый человеческий организм строго индивидуален и, как бы ни была разработана операция, предусмотреть всего, особенно когда имеешь дело с сердцем, невозможно.
Но вчерашний пациент вопреки всему продолжал держаться на плаву, и Николай, чтоб не передоверять дело реаниматологам, снова отправился в больницу. Больной лежал без движения, глаза были закрыты, но веки легкими колыханиями продолжали жить своей, отдельной жизнью на недвижном лице. Иногда они вздрагивали так, будто глаза пытались разглядеть что-то, и тогда мышцы лица начинали сокращаться и пациент шевелил губами.
— Я вам звонила, но вы не ответили, уже уехали, наверное, — шепотом доложила сестра. — Сначала, когда привезли из операционной, вообще не подавал признаков жизни, пульс становился реже, стало падать давление. Я решила, что наступает конец и кинулась за врачом. Но внезапно сердце заработало и все постепенно пришло в норму.
— А губами он, когда начал шевелить? — поинтересовался Николай.
— Сразу, как стал приходить в себя. Дежурный врач решил его пока не трогать, — пояснила сестра.
Николай кивнул и, подойдя к Олегу, осторожно накрыл его ладонь своей.
— Можете говорить? — осторожно поинтересовался он. Реакции не последовало, необходимо было предпринять что-то другое.
«Иногда, находящийся в коматозном состоянии способен слышать созвучное своим снам. Надо вспомнить, что он говорил во время операции?» — подумал Николай.
И тут последние фразы внезапно сами всплыли в сознании.
— Жизнь человеческая сродни течению реки. Натолкнувшись на препятствие, она разливается вширь, мельчает и превращается болото, выбраться из которого дано не каждому, — словно читая чей-то текст, повторил он.
Веки больного дернулись сильней обычного, тело заметно напряглось и стало видно, как оно возвращается к жизни.
— Дорогу осилит идущий, но в поисках удобного пути можно потерять свой, — глухо ответил он.
«Пациент стал приходить в себя. Надо сделать паузу, чтоб дать отдохнуть мозгу, и уже потом продолжить беседу, — решил Николай, — А правильно ли я поступаю, ведь это совершенно не мое дело, — мелькнула осторожная мыслишка. Ладно, подождем».
Чтоб не оказывать на больного дальнейшего воздействия, он специально отвернулся, попытался направить мысли в другое русло и непроизвольно задумался о словах больного. Походившие на прорицание они не просто задели за живое.
«В поисках удобного чужого пути можно потерять свой!» — сказано не в бровь, а в глаз! Да еще когда это произнесено в такой необычной обстановке!
Николай не раз всерьез подумывал махнуть на все рукой и податься поработать в Штатах. К расхожему мнению, что уехавших рано или поздно замучит ностальгия, он относился скептически, в конце концов, всегда есть возможность вернуться навсегда или просто наезжать в отпуск. Его мучили соображения совсем иного рода. Направление хирургии, в котором он специализировался, насчитывало всего с пару десятков лет, развивалось, как говорится, не по дням, а по часам, и отследить новые тенденции можно было лишь находясь в постоянных контактах с зарубежными коллегами. Эти контакты обустраивались иностранными фирмами таким образом, чтоб при выездах за рубеж российские врачи не чувствовали себя людьми второго сорта. К тридцати с лишком годам Николай успел объездить с кратковременными командировками полмира и о цивилизованной жизни за «бугром» мог судить не понаслышке. Бесспорно, врачи-хирурги чрезвычайно уважались в тамошнем обществе и в бытовом плане могли позволить себе многое…
Как-то подвернулась оказия съездить на недельку в Нью-Йорк и попрактиковаться в тамошней частной клинике. Каково же было удивление приехавших на стажировку врачей, когда выяснилось, что клинику фактически возглавляет один из бывших учеников крупного отечественного светилы, уехавший из России в самом начале 90-х. Соответственно, персонал, вплоть до медсестер, был набран из российских эмигрантов, и на работе говорили преимущественно по-русски.