Что творилось под Перемышлем во время Брусиловского прорыва, ты видел собственными глазами. Сколько там наших полегло! Слава Богу, и крепость отстояли, и австрияки раз, и навсегда усвоили, что значит русский солдат. Я тогда дешево отделался, всего лишь в руку ранило. Рана казалась пустяковая, помнишь, ты ее перевязал, и я в строю остался. Но вдруг она распухла, и начала гноиться. И ты тогда настоял, чтоб меня в госпиталь отправили, и строго наказал: ни в коем случае на ампутацию не соглашаться, только если гангрена случится. И, ведь, спасли руку: какой-то пожилой хирург, в пенсне и с бородкой клинышком, как Антон Павлович Чехов, постарался.
Заживала рана медленно, рука слушалась плохо, поэтому ни о каком фронте не могло быть и речи. В тыл возвращаться не хотелось. Я стал размышлять, чем бы заняться, и тут в госпитале, когда Георгиевский крест вручали, генерал неожиданно спросил:
— Это правда, что вы в университете на кафедре Константина Александровича обучались? — Я удивленно кивнул: откуда, мол, строевому генералу имя нашего профессора известно? А он, заметив это, пояснил, — мы с вашим профессором — кузены по материнской линии. — Вы какими языками владеете?
— Свободно английским и немецким, ваше высокопревосходительство, и еще фарси самостоятельно изучал, — отвечаю.
— Вот и прекрасно, — отвечает генерал, — отправитесь с экспедицией в Персию, заодно и руку подлечите. Согласны?
— Лучше бы где-нибудь при штабе. Я на фронте остаться хочу, — отвечаю.
А он головой покачал и говорит:
— Что ж, вы думаете, Россия век воевать будет? Когда немцев победим, Ближний Восток необходимо осваивать, чтоб тамошнему английскому влиянию провести границу…
«Наверно, хватит на сегодня, он устал», — подумал Николай, заметив, пациент прикрыл глаза.
Но Андре после паузы продолжил повествование:
— Вернулся я в Россию уже в середине осени, отчитался в военном ведомстве и в ожидании нового назначения стал слоняться по Петрограду. Город бурлит, бесконечные демонстрации, все Распутина с царицей проклинают. Тут из военного ведомства попросили найти Константина Александровича. Зашел в университет на кафедру: занятия идут через пень-колоду, студенты вместе с преподавателями постоянно митингуют, тоже в политику ударились. Я был в военной форме, но он меня признал и так с усмешечкой спрашивает:
— Почему на митинг не идете?
— Там шумно очень, а мне после фронта тишины хочется, устал от окоп, свиста пуль, разрывов снарядов, — отвечаю.
— Знаете что, добром это все равно не кончится, поезжайте ко мне имение погостить. Вы мне подробно о своей поездке расскажите, а я похлопочу, чтоб вам отпуск продлили и с дочкой познакомлю. Ей шестнадцать стукнуло, барышня, можно сказать, на выданье. Но сразу предупреждаю: она с кем-то из ваших товарищей переписывается.
У него была отличная библиотека, в тиши на природе меня снова потянуло к учению, и я проводил целые дни, штудируя труды историков. Сам хозяин наезжал из Питера не часто. При встречах мы подолгу чаевничали, и он все выспрашивал подробности моей поездки.
— А как начался ваш роман с Натали? — спросил Николай, все больше втягиваясь в эту эфемерную игру.
— Сначала она дичилась меня. Может, потому, что виделись нечасто, большую часть времени Натали проводила в городе. Вскоре пришло известие: ты в германском плену. Первое время Натали была сама не своя, а потом стала мучить меня вопросами. Я, естественно, успокаивал, что скоро все кончится, и ты вернешься к ней. Она недоверчиво слушала мои пространные речи, пока однажды не спросила:
— С чего ты решил, что я буду его ждать? У нас с Николя были чисто дружеские отношения. Пожалуйста, извини, может, все, что я сейчас рассказываю, тебе неприятно слышать, — вдруг спохватился Андре.
— Продолжай, дружище, это было так давно, что я, и думать забыл, — успокоил его Николай.
Андре облегченно улыбнулся.
— Нас тянуло друг к другу все больше и больше, — живо продолжил он. — Точку над i. поставило известие о поездке на фронт. Едва услышав об этом, Натали обняла меня изо всех сил и отчаянно зарыдала. Под Новый год мы признались другу в любви и решили больше никогда не расставаться. Помню, как мы долго стояли, обнявшись, смотрели в заснеженное окно в библиотеке и мечтали, что когда кончится эта ужасная война, мы обязательно поедем в дальние страны, посмотрим на мир. Помню, я еще сгоряча добавил, что смута в России только начинается, и лучше бы вообще уехать отсюда. А она возразила, что не сможет бросить отца одного.