Ни та... Полная скорби, желчи, страха и гнева.
Ни эта... Полная одиночества и тишины.
— Признайся, — сказал себе я вслух, зная, что меня всё равно никто не услышит. — Признайся, что ты уже давно опустил все свои руки и не собираешься их поднимать ни в коем случае.
— Но также признайся, что ты ещё недостаточно настрадался от этого, — ответил всё я же.
И это...
Самая правдивая правда...
Быть может...Вот он шанс...
Шанс всё закончить прямо здесь и сейчас.
Я, медленно, смакуя каждую секунду, переворачиваюсь на свою хрупкую от тяжести собственно нагруженного багажа спину и устремляю свою взор на ночное небо.
В последний раз.
Лишь недавно мои руки не могли подняться даже на миллиметр.
Но сейчас.
Сейчас, они готовы дотянуться до чего угодно и я, уж поверьте, воспользуюсь этим.
Поднимаясь сначала по моим обмякшим ногам, а затем по грубо слепленному кем-то торсу, я дохожу до груди. Она вздымается от каждого моего волнительного вздоха.
Почему? Почему я в предвкушении этого?
Я разомкнул свои пальцы и поднялся ещё выше до своей шеи и закрыл её в собственной хватке.
Мягкие ткани моей тонкой шеи ощущаются... как-то... странно? Слегка я сжимаю собственную глотку, но воздух продолжает поступать. Я не чувствую страха или дискомфорта от этого, мне просто... хочется побыстрее завершить начатое ограничиваясь лишь болью, что давно уже успела стихнуть внутри.
Я сжимаю шею ещё сильнее, и мои пальцы скрепят как детали старой побитой легковушки.
Сглатывать накопившуюся влагу во рту становится всё труднее с каждым приложенным граммом силы моих хилых рук, что способны разве что тесты писать, да ложку держать.
Постепенно к голове перестанет поступать кислород и я...
Я...
Умру?
Да.
Да... Сгину безвозвратно, как, кажется, и всё в этом чёртовом мире.
Я сдавливаю шею ещё сильнее.
С трудом я вдыхаю последние капли кислорода и впиваюсь в него зубами. Но «сей моментный» выдох высвобождает его, отдаваясь огромным облаком пара на морозном ветру. И с каждым таким выдохом я чувствую, что моя жизнь, капля за каплей растекается по ветру как этот самый пар.
Руки дрожат как травоядное перед хищником и кончиками пальцев, их подушечками, я вкушаю всю неэстетичную уродливость и грубость своей мужской, но ещё не окрепшей окончательно, детской, тонкой шеи, хотя в том ли я возрасте, что бы её таковой считать?
Каждый изгиб этой огромной трубки гоняющей кислород заставляет меня бросить это дело от приступа подгоняющей меня изнутри моего желудка тошноты. Но я убаюкиваю его сладкими речами по типу «проблюёшься потом» и «После смерти уже будет не так противно».
Моя трахея... Она такая противная на ощупь, как склизкая личинка, которую я за свою жизнь держал лишь однажды, но вспоминаю эти неприятные ощущения и по сей день. От ненависти к этому чувству, да в принципе ненависти к чувствам в целом, я сжимаю свою шею сильнее.
Ещё.
Ещё..
И ещё...
Воздуха...
Руки пытаются разжаться...
НЕЛЬЗЯ!
ВОЗДУХА!
НЕЛЬЗЯ!
Из глаз уже ручьём текут слёзы...
И ещё незажившие шрамы, от прошлых попыток задушить себя, открываются вновь, под градом впивающихся в мою кожу давно не стриженых ногтей, что уже следовало бы назвать когтями...
Мои кисти уже изрядно перепачкались в крови, а одежда и вовсе пропиталась этим гнусным запахом свежей плоти. Но уверен, что даже это, я преувеличил.
Ненавижу. Ненавижу. НЕ-НА-ВИ-ЖУ!
И я...
Вновь отпускаю руки, жадно ловя воздух своим ртом, кашляя и задыхаясь.
Я давлюсь им и наслаждаюсь словно наркотиком.
Как наркоман ловит кайф от новой дозы, так и я, получаю неимоверное удовольствие от того что сейчас дышу...
Но тут же... я отведал собственного лекарства из горечи.
— «Ты снова остановился».
Я не желаю ничего слышать прямо сейчас.
— «Ты всё ещё жив».
И снова... Я не хочу ничего слышать.
...
Если бы не чувство холода и голода, я бы так и остался лежать на этой скамейке. Я бы так и умер, если бы, правда, захотел сейчас умереть.
Но моё желание умереть, ещё недостаточно велико, что бы так просто взять и сдаться. Поэтому, я снова поднимаюсь и уже с точно заданными координатами в моём GPS направляюсь к себе домой. Поправив свой большой воротник и закрыв свою шею от греха подальше, я выхожу из парка для четвероногих, на своих двоих.
С глубоким сожалением от недавно совершённого или точнее... давно не завершённого дела.
В моих ушах стоит звон, но я всё же слышу идиотизм собственного подсознания.