— Я нашёл подходящего человека, дочка— сказал он, и в комнате словно опустился плотный занавес. — Тебе уже двадцать три, пора начать семейную жизнь. В субботу ты будешь невестой Джованни Гамбино.
Магдалена почувствовала, как воздух в горле застыл, как у птицы, пойманной в сеть. Слова отца упали на неё не как новости, а как приговор.
— Что? — выдохнула она, и это было больше рёва, чем вопрос. — Это невозможно. Я не выйду за него. Я не выйду за кого попало! Ты не можешь заставить меня полюбить незнакомого мне человека! Я выйду замуж за того, кого полюблю всем сердцем, отец!
Лицо Алессандро оставалось бесстрастным, но его рука, сжатая на столе, дрогнула чуть-чуть — знак того, что внутри тоже произошло движение. Магдалена взяла в себя последнюю нотку гордости и не замолчала.
— Я не игрушка, чтобы вы меня продавали! — она встала со стула так резко, что серебро на столе звонко откликнулось. — Я не хочу быть очередной подписью в ваших бумагах! Я не пешка в твоих руках, отец! Я живой человек у которого есть чувства! Мы живем в современном мире и я никогда не выйду за того, кого не люблю.
Алессандро поднялся, и дом на мгновение замер, как будто ждя, чья воля окажется сильнее: воля отца или воля дочери. Он подошёл к ней — не с криком, а с холодом, который всегда страшнее. Его взгляд был как стальной штырь, вонзившийся в мягкую плоть её протеста.
— Ты не решаешь, Магдалена, — произнёс он тихо. — Решаю я. У тебя нет право выбора. У тебя нет своего мнения и своего голоса. Мне стоит напомнить, что ты — наша честь. Ты — продолжение рода. Ты будешь делать то, что полезно для фамилии.
Когда звук удара разразился по комнате, он прозвучал как звон стекла: пощёчина, нанесённая не в гневе, а как демонстрация: я — власть, и моя воля не обсуждается. Магдалена опустилась на стул, обжигала не только щека — обожжено было её достоинство. Слёзы тут же ринулись, горячие и унизительные; она ушла, не озираясь, в своё крыло, босая, с платьем, дрожащим на плечах.
Комната ей казалась теперь чужой; коридоры будто удлинялись, двери становились лабиринтом, ведущим от мира, где ей были приказаны цели — к миру, где можно было делать выбор. Она закрыла дверь и упала на кровать: тяжелые портьеры затянулися вокруг, и оттуда, в тишине, слёзы превратились в тихие рыдания.
Врывается в комнату Летиция — младшая сестра, светлая и ещё не полностью оттаявшая от семейной железной руки. Она бросилась к Магдалене, обнимает её, пытается дать тепло, которое в доме часто заменяли формальностью.
— Сестра, — шептала Летиция, — не плачь. Мы решим что нибудь... Мы сможем... разве нельзя как-то...
Магдалена посмотрела на сестру: в её глазах была такая чистота доверия, которой хотелось защитить любой ценой. Но именно это доверие делало Магдалену ещё более отчаянной. Если Летиция росла с думой, что мир можно подчинить улыбке, то Магдалена знала: улыбка — часто ловушка.
— Нет, — прошептала она, с усилием поднимаясь с кровати. — Нет, Летиция. Я не хочу, чтобы ты думала, что это норма. Я не хочу, чтобы наш род считал нас товарами. Я уйду.
— Уйти? — Летиция закричала, будто не веря своим ушам. — Куда? Куда ты уйдёшь? Ты ведь старшая дочь!
— Я не хочу быть дочерью только для того, чтобы служить бумаге, — ответила Магдалена. — Я не выйду за того, кого выбрал отец. Я не позволю, чтобы он закрыл меня в этой золотой клетке! Я устала, Летиция!
Сестра прижалась к ней, а Магдалена вдруг ощутила решимость, которой у неё никогда не было. Её сердце билось так громко, что казалось, слышит весь дом. Она поняла, что у неё остался только один шанс: бежать. Уйти из дома до свадьбы, исчезнуть, скрыться в толпе, добраться до Милана, к театрам и улицам, где никто не будет подписывать ей приговоры.
Тем временем в соседней комнате Аурелия её мать, вела тихий, но отчаянный разговор с мужем. Её голос был наполнен не только тоской матери, но и расчетом женщины, понимающей цену сделки.
— Алессандро, — взмолилась она, — подумай о Магдалене. Она ещё молода. Мы не можем... Мы не должны отдавать её так, как ты говоришь. Гамбино — это слишком. Их методы... их мир — он иной. Я боюсь за дочь.
Алессандро смотрел на жену как на равного собеседника — не с жестокостью, а с железной уверенностью.