— Это не твоя вина, — сказала она тихо. — Такова жизнь. Такова моя судьба. Я молилась прошлой ночью. Просила Бога: если это угодно Ему, пусть Он поможет мне уйти. Я ждала знака. Знака не было. Значит, наверное, моя судьба — быть там, где меня ждут, — и это Джованни.
Калиста всхлипнула, отвернулась, утирая лицо. Магдалена смотрела на неё, на её ширинку плеч, и в этом было что-то родное и жалкое. Она призналась:
— Он красив. Да. Но в нём столько надменности, он так высокомерен... Это совсем не то, что мне нравилось раньше. Я любила простых людей — тех, кто имеют руки, на которых видна работа, которые смеются просто так. Я любила тех, кто не носит маски и не утопает в шелках.
Калиста кивнула, но глаза её были полны решимости, и в том обещании слышалось, что она сделала всё, что могла. Они молчали, и комната наполнилась не только печалью, но и чем-то похожим на прощание с самим собой.
Когда подруга ушла. В дверь постукивали тихо. Вошла Аурелия — мать Магдалены. Она была в чёрном платье с тонкой золотой нитью на рукаве, её волосы были убраны, лицо спокойно и выверено, как маска. Она подошла к дочери и села на край кровати.
— Моя девочка, — сказала она, бережно гладя Магдалену по руке, — я знаю, как тебе тяжело. Но всё это — ради семьи. Ты должна понять: мы делаем это, чтобы дом не погиб. Чтобы твоя сестра и все остальные имели шанс, чтобы имя наше не погасло. Я понимаю твою боль. Но сегодня — день, в который многое решается. Когда-то я тоже так вышла замуж за твоего отца, мы родились в таких семьях, где у нас нет прав и выбора.
Её голос не был холодным; в нём слышалось и страх, и усталость женщины, которая долго живёт в мире, где каждая сделка — это выстрел в темноте. Магдалена смотрела на мать; в её взгляде было сочетание жалости и понимания, но в сердце — тоска.
— Мама, — прошептала она, — я не прошу тебя любить меня иначе. Но прошу хотя бы не закрывай глаза на моё горе. Не оставляй меня одну со всем этим.
Аурелия сжала руку дочери, поцеловала лоб и, не теряя достоинства, вышла. За дверью всё звучало натужно: последние приготовления, шаги прислуги, шелест платьев.
В это время в кабинете Алессандро развернулась другая сцена — сцена взрослых, для которых судьбы измеряются контрактами и рукопожатиями. Вальтеро Гамбино сидел напротив и смотрел так, как смотрят люди, чей взгляд сам по себе является инструментом.
— Прошу прощения за случившееся, — сказал он ровно, не отводя глаз. — Похищение — неприемлемо. Мои люди отвечают за дисциплину. Те, кто позволил себе такую вольность, понесут наказание.
Алессандро стиснул губы, но в его лице рождалось не только гнев; в нём было и облегчение, что судьба наконец принимает форму, и раздражение — за то, что честь семьи была поставлена под угрозу.
— В нашей семье честь — это священное, — отрезал он. — Я не потерплю позора. Но союз между нашими домами остаётся. Мы заключаем сделку. Вальтеро, пусть это будет крепкая связь: ваши ресурсы, наши каналы. Пусть брак станет рубежом нового мира.
Они жали друг другу руки — жёстко, как люди, которые знают цену слову, — и за рукопожатием скользила тень: сделки никогда не бывают чистыми. Плата — это всегда что-то, что кто-то теряет. В данный момент цена была чьей-то судьбой.
***
Когда мама вышла из комнаты, Магдалена поднялась и подошла к комоду, где лежало платье. Оно было не пышным — это не та невеста, которую украшали слоями фатина и корсетов. Это было платье по фигуре, кружевное, нежное, как обещание, которое никто не собирался выполнять. Она провела пальцами по шёлку, ощутила ровные линии кружева и подумала о том, как сухая ткань может так сковать дыхание.
Она раздевается, медленно снимая ночную рубашку, и в зеркале видит себя — невеста, которую ей навязали. Когда она стягивает с себя последние застёжки, оставаясь полностью обнаженной в комнату резко входит он — Джованни. Он появляется словно по прихоти: незначительный шаг, уверенный взгляд. Его лицо в ту минуту было скрыто полутенью, но в движениях был вызов: он знает, что владеет моментом.
— Что вы делаете? Пошли вон из моей спальни! — Со страхом оборачивается Магдалена и прикрывает руками нагое тело.
— Ты уже без пяти минут моя жена, — сказал он, подходя ближе. — Тебе не стоит меня стесняться.
В комнате стало тяжело от его запаха и присутствия. Он не говорит красиво — его слова режут. Он подходит и проводит пальцами по её шее, по ключицам — жест, который рассчитан не на нежность, а на проверку границ. Его пальцы скользят ниже, и намерение читается в каждом движении — он хочет больше, чем имеет право. Еще немного и собирался коснутся набухшей, небольшой груди, розовые соски так и манили на грешные мысли.