— Не трогай, — выдохнула она ровно.
Он улыбнулся уголком губ, но в улыбке была сталь.
— Ты не сможешь долго бежать от меня, Магдалена. Сегодня я не трону тебя, — сказал он, — но завтра ты принадлежишь мне, и мы вернёмся в Рим. Там всё будет иначе. Там ты никуда от меня не сбежишь.
Она посмотрела в окно, в чёрное пространство ночи, и в голосе её дрожало вовсе не волнение, а страх:
— Я не готова к брачной ночи. Я боюсь.
Его ответ был почти педагогичен, с ноткой издёвки:
— Нечего бояться. Ты взрослая. Я обещаю, что ты получишь наслаждение. Каждая мечтает оказаться со мной в постели, а ты хочешь отказать мне?
— Дай мне время, Джованни, — попросила она. — Дай мне не торопиться. Для меня это очень нелегко , я пока не готова.
Он хмыкнул, и в этом хмыканье звучало сомнение и требование:
— Нет. Я должен быть уверен, что ты чиста и невинна. Что если ты не девственница? Что тогда? Получается, что все это было зря? Ты же понимаешь, что человек такого статуса, как я, не может позволить себе женится на девушек без чести.
Вопрос прозвучал как нож. Магдалена молча отвернулась. Её сердце стучало громко, как метроном. Ей было противно от Джованни и от его грязных слов. В её глазах он выглядел очень подло, она осознавала, что просто кукла для своего новоиспеченного мужа. Машина вьехала на подъезд виллы; здесь свет был мягче, но атмосфера — только плотнее.
Власть мужчины и уязвимость женщины повисли между ними, когда они оказались в своём доме на ночь. Джованни без церемоний начал раздеваться — не демонстративно, а как тот, кто считает: сцена его, финал — его. Магдалена не смотрела; она медленно, почти ритуально, сняла свою одежду, надев под платье простое кружевное бельё — не пышное, не театральное — скорее как напоминание о ценности собственного тела, которую её пытались отнять.
Она ускользнула в ванную и закрыла дверь. Тёплая вода — ожидание, и попытка смыть с себя ту ночь, что она не выбирала. Слёзы смешивались со струями; в ней было столько ужаса, что даже дыхание казалось тяжёлым.
Тишина не продержалась долго. Джованни подошёл к двери ванной и начал грубо выражаться. Здесь снова стали звучать его требования, только теперь более острые — он требовал обещания, клятвы, публичного подтверждения её «чистоты», всего того, что для него означало контроль. Магдалена отвергла требования словами; голос её дрожал, но был твёрд.
— Я не дам тебе того, — прошептала она в щель двери. — Не сегодня. Не так. Я хочу, чтобы это было спокойно.
Тишина. Потом — удар по щеке. Он требовал её и пытался сломать её сопротивление, шепча, угрожая, поминая последствия, обещая наказания тем, кто ей помогал бежать. Он говорил, что она «его», что дом требует покорности, что честь семьи не терпит исключений. В его голосе было не мимолётное желание, а холодный расчёт — он хотел убедиться, что она понимает свое место.
Магдалена ответила слезой и тишиной. Её сопротивление было внутренним; прятала лицо под ладонью, как ребёнок в грозу.
— Ты обязана выполнять супружеский долг, Магдалена! — Джованни схватил её грубо за щеки и прижал к плитке. Он начал целовать её щеку, лицо, шею. Девушка плакала. Ей было противно от его прикосновений. Но, он не останавливался, его наглые губы впивались в её нежную шею, он царапал кожу зубами, после посасывал, тем самым оставляя засосы. Когда его левая рука полезла к её груди, девушка закричала, ведь он начал грубо сжимать груди, шепча что-то пошлое и грязное. Его пальцы полезли к её промежности, девушка начала сопротивляться, тем самым еще больше злила своего мужа.
— Пожалуйста! Не делай так! Мне больно! Умоляю! — Она громко плакала. Начала отталкивать от себя Джованни, он схватил её грубо за волосы и потащил на выход из душевой кабины. Он вытащил девушку в спальню, он кричал и ругался, Магдалена сжалась в позу эмбриона, только он хотел нанести ей удар ногой по животу, как дверь спальни резко открылась и на пороге появился Вальтеро.
— Какого черта, отец? — Джованни был в ярости.
— Убери от нее руки! — Вальтеро говорил сдержанно, но властно. Он не повышал тон, но от его голоса словно под ногами дрожала земля.
— Она моя жена!
— У тебя слишком громкий голос для первой брачной ночи, сын, — произнёс отец.