Она поднялась, и первым делом направилась в ванную. Вода хлынула горячей струёй, била по коже, смывая макияж и следы ночи — но не стирала другого: памяти, того, что случилось, осознания, что однажды ушла часть её выбора. Слёзы смешивались с водой; она не пыталась остановить их. Слезы текли по щекам, ни к чему не призывая; в них была вина, боль и мягкое пробуждение ненависти к себе — за то, что не смогла уйти. Но за всеми этими чувствами тянулась ещё одна мысль, почти шёпот: «Иначе и быть не могло». И эта мысль разрывала её.
К обеду прибыл прощальный ритуал: объятия, поцелуи, слова «береги себя» и «мы скоро увидимся». Родители Магдалены держались ровно — Аурелия стиснула губы, Алессандро сказал что-то суровое и деловое, полное уверенности, что честь восстановлена. Слова эти были обязательными. Семья Гамбино уехала в колонне чёрных автомобилей, багрово сверкающих в Сицилийском свете.
В Риме Лаурина вела Магдалену по коридорам роскошного особняка их семьи, показывая комнаты, залы и детали: «Здесь библиотека, здесь — кабинет, а это — спальня молодожёнов». Её голос был ровным и тёплым, как у хозяйки, показывающей будущее, которое она посчитала совершенным. Комнаты были большие, украшенные тканями и тканью власти; всё пахло кожей, старым деревом — то, что считалось «домом людей со статусом».
Она осталась одна в своей комнате, распаковывала чемоданы на фоне новых простыней и зеркал — вещи казались чужими, как и та роль, которую на неё возложили. Она переписывалась с Калистой: короткие фразы, эмодзи, которые не могли вместить страх и пустоту. Она писала о том, как ей холодно в новом доме, о том, как стены кажутся слишком большими и слишком наблюдающими.
Лаурина уехала по делам; Джованни и Маттео уехали тоже — по каким делам ей не объясняли; Риккардо отбыл на переговоры, чтобы «сгладить вопросы» семьи. Дома оставался только Вальтеро — по плану это было удобно и логично: хозяин дома следит за домом. Но Магдалена об этом не знала. Ей показалось, что она осталась одна.
Она спустилась на кухню, готовить себе кофе — что-то маленькое и человеческое в этом огромном доме. В этот момент раздался её телефон: звонок от Калисты. Поражённый, добродушный голос подруги сразу ринулся в вопросы.
— Я не смогу и дня прожить без твоего голоса и наших сплетен, Магдалена… — с грустью проговорила подруга.
— Мне тоже тебя очень не хватает, Кали…
— И как ночь прошла? — Калиста заговорила, не давая ей отдышаться. — Ты скажи как есть. Чем больше подробностей, тем лучше. У Джованни большой член? — она хихикнула
— Боже, Калиста! — Магдалена еле сдержала смех.
— А что? Мне ведь интересно узнать размеры…
— Обычный…
— Что значит «обычный»? Какой он? Длинный? Худой? Толстый?
— Калиста! — Магдалена не выдержала и рассмеялась. — У него нормальный член. Все.
— Ладно, не буду давить на тебя. А как прошла ночь? Какие были ощущения? Он был нежен с тобой?
Магдалена остановилась у кофемашины и ответила честно и коротко.
— Больно. И... было и приятно, и страшно. — Слова вырвались тихо, как будто она сама боялась их услышать.
— Может, ты влюбишься? — голос Калисты прозвучал где-то с другой стороны — искренний, наивный и немножко злой от зависти. — Ты ведь красивая, он мог бы преодолеть себя. Да и Джованни ничего такой, завидный был холостяк…
Магдалена улыбнулась горько и отрицательно покачала головой. Ей сейчас нелегко было думать о любви — это слово звучало чужим и далеким.
И тут Калиста добавила то, что заставило её сердце сжаться — на громкой связи, без предисловий:
— Я смотрела фотографии со свадьбы, которые делала на свой телефон. Ты знаешь, твой свёкор — Вальтеро... он на них как-то странно на тебя смотрел. Не просто свёкор на невесту — это было что-то другое. Глубже. Не знаю, как объяснить. Странный у него был взгляд, обычно, так смотрят на женщину, которая нравится.
У Магдалены по спине пробежал холод.
— Калиста, это полный бред…
— А может замутишь со свекром? — Рассмеялась подруга на том конце.
— Ты сходишь с ума… извини, но мне нужно идти. Я наберу тебе позже. — Она отрезала разговор, меняя тему, извиняясь и заканчивая диалог — не готова обсуждать это, не хотела мыслей о том, кто, как и зачем смотрит на неё не «как на невестку».