Она готовила кофе, руки дрожали. В этот момент из-за спины раздался голос — низкий, мягкий и знакомый. Она обернулась и пролила горячую жидкость на стол: кружка скользнула, кофе разбрызгался, тёплые капли попали на пол и на её платье. Сердце мигнуло, и она увидела его — Вальтеро — в дверях кухни. Он стоял спокойно, как тот, кто не удивлён, что вошёл в её утро.
— Калиста права, — сказал он и улыбнулся так, что в улыбке не было злобы, а была прежняя, отточенная уверенность. — Я смотрю на тебя необычным взглядом.
Магдалена вздрогнула, пальцы сжались на краю стола, и она не сразу нашла слова.
— Вы подслушивали? — спросила она, пытаясь снизить голос до равнодушия.
— Нет, — ответил он легко, будто они разговаривали о завтраке. — Я просто проходил мимо.
Она, всё ещё держа в руках кухонное полотенце, пошла за ним. Он уже поднимался по лестнице в кабинет — без суеты, без намёка на том, что он только что стоял в дверях. Дорога до кабинета была тишиной; слова, что висели в воздухе, были громче шагов.
— Что происходит? Я ведь ваша невестка! — спросила она, когда они вошли. — Что значит, «Калиста права»?
Кабинет был большой, тёмный, с массивным столом и креслом, где видимо принимались решения. Он подошёл к столу, разлил себе виски в хрустальный бокал и сел так, как садится человек, который привык представлять мир в своих цветах.
— Я смотрю на тебя как на женщину, — сказал он спокойно и без улыбки. — Красивую женщину. На женщину, которая пробуждает во мне что-то необычное.
Магдалена почувствовала, как её голос застрял в горле. Её ноги подогнулись, и она обопрлась о край стола.
— Тогда зачем вы позволили своему сыну жениться и разрушить мне жизнь? — она уже не скрывала слёз — слова рвались наружу острыми осколками боли. — Почему вы не защитили меня? Почему вы так поступили?
Он отхлебнул виски, медленно, будто каждое движение было отточено на века, и в его ответе не было сочувствия — было нечто куда более опасное:
— Потому что ты вызвала во мне дикий интерес, — сказал он, и в его голосе не было ни стыда, ни оправдания. — Я был причиной вашей свадьбы. Я хотел видеть именно тебя на пороге моего дома.
Слова упали в кабинет, как тяжёлый предмет. Магдалена отшатнулась, как человек, которого ударили не в лицо, а в самую суть — в голос. Ей никогда не казалось, что её выбор можно было бы определить чужим интересом, что её судьба — это не результат чьей-то логики, а потребность. Она почувствовала охватившую её пустоту и отчаяние.
— Вы — причина? — прошептала она. — Вы... вы жертвуете мной ради игры? Ради интереса? Разрушаете невинную жизнь?
Он усмехнулся, но в усмешке не было доброты. Его глаза были хищными, но не грубыми; скорее — холодно-расчётливыми.
— Я захотел тебя, захотел стать твоим хозяином, — произнёс Вальтеро почти смиренно. — Подобные желание у меня появляются крайне редко, но, если я что-то захотел — оно у меня будет.
Магдалена чувствовала, как мир вокруг сжался: стены кабинета, стол и кресло — всё стало чужим и резким. В её голове пронеслась буря мыслей: предательство отца, холодный расчёт Вальтеро, чья-то игрушка, чьё-то развлечение. Всё это смешалось в одно — ощущение, что она стала объектом, а не человеком.
— Как вы могли? — едва выдавила она.
Он сделал глоток виски, как будто запивая свои слова, затем ровно сказал:
— Я не могу любить так, как любишь ты. Я не про любовь, но я знаю цену желаний, и я действую по ним. Ты — красива. Ты — ресурс. Ты — соблазн. Я — тот, кто знает, как использовать это.
Её глаза наполнились слезами. Она хотела кричать, ругаться, обвинять — но слова были бессильны перед его спокойствием. Вальтеро встал и подошёл ближе; он не трогал её, но его присутствие было давящим, как тень большого зверя. Её горло пересохло, и слова пронзили воздух, как нитка, на которой висела она сама.
— Что вы от меня хотите? — спросила она тихо.
— Чтобы ты поняла свою роль, — ответил он мягко. — Чтобы не мешала тем, кто умеет править. Чтобы принимала то, что дают. В будущем — возможно — тебе многое дадут. Но сейчас ты должна понять: твоё место — там, где я скажу.
Он отвернулся и, не дожидаясь ответа, вышел из кабинета. Его шаги быстро стихли в коридоре, оставив после себя горечь и вдруг выделявшееся понимание: она попала в точку, где власть диктует не только сделки, но и чьи-то желания.