Она не была готова к его приходу. Первые его слова — резкие, требовательные, полные раздражения — разбудили её до конца.
— Ты что себе позволяешь? — выпалила она.
Её голос дрожал, она отодвинулась и прошептала, пытаясь не разжечь скандал там, где он был уже искрой.
— Ты моя жена, — кричал он в ответ, — моя жена, черт подери! Я требую, чтобы ты исполнила супружеский долг! Ты должна давать мне в любое время, всегда, тогда, когда я этого захочу.
Его руки в ярости схватили её за волосы и резко потянули с кровати. Она вырвалась, но в его хватке был не только гнев — была сила, притяжение, как будто он требовал не любви, а подчинения. Слова, которые он плевал в её лицо, резали глубже, чем любой удар: унижение и обвинение.
— Почему я должен устраивать сцену, чтобы ты раздвинула ноги? — бросил он, встряхивая её за плечи. — Почему я должен брать тебя силой?
Магдалена плакала и просила помощи; её голос рвался, тон становился срочным, но в доме ночь тянулась тяжело, и вначале её крик — как щелчок в пустоте. На удачу, её крик достиг тех, кто был способен услышать.
— Помогите! Умоляю! Помогите!
Риккардо проснулся первым. Возможно, это был не столько долг брата, сколько инстинкт: звук чужой агрессии, рвущийся рядом, разбудил его мгновенно. Он ворвался в комнату, встал между братом и невесткой, пытался оттолкнуть Джованни, говоря спокойным, но твёрдым голосом:
— Прекрати. Это не по-мужски, Джованни. Успокойся. Ты что творишь? Разве так можно относиться к девушке? К своей жене! Ты обезумел!
— Она обязана выполнять все просьбы своего мужа! — Накричал на него в ответ Джованни.
Визг, слова, толчки — накалился конфликт, и вместо того, чтобы быстро утихнуть, он стал борьбой между братьями. Джованни яростно отталкивал Риккардо, он начал его бить, нанося удары кулаком по его лицу. Магдалена кричала во весь голос, её всю трясло, она даже не могла встать и выбежать из комнаты, её ноги словно стали ватными от страха.
Драка была короткой, но шумной — не идеализированной, не героической; это была боль и стыд, которые вспыхивают внутри семьи.
Вальтеро появился в дверях словно гром. Его шаги были тяжёлыми, голос — ровный, и в нём не было ни удивления, ни растерянности; был расчёт и власть человека, который знает, что нужно делать, когда дома нарушается порядок.
— Хватит! — проговорил он спокойно, но одна только тишина, спущенная его голосом, остановила и братскую стычку, и угар Джованни. Охрана, услышав звон, ворвалась и учитыла порядок: мужчин развели, успокоили, кто-то получил суровые слова и приказ удалиться.
Вальтеро не позволил сцене расползтись по дому. Он тихо, без лишних вопросов, взял Магдалену на руки — не с лёгкостью, но с практичной заботой — и унес вверх, на третий этаж, где была подготовлена комната для гостей. Он уложил её на кровать, покрыв тихим пледом. Она тряслась и плакала мягко, будто дрожь была уже не от страха, а от истощения.
— Джованни будет наказан, — сказал он, опускаясь рядом, его голос был холоден, как камень. — Не беспокойся. Он самый настоящий подонок.
— Лучше убейте меня. Я не смогу так жить, — прошептала она, и в его взгляде мелькнуло нечто — может быть, сожаление, а может — расчёт.
— Скоро всё изменится, — сказал он, заглядывая в её глаза. — Я обещаю.
Его обещание было двойственным: звучало как обещание защиты — но одновременно и как утверждение власти. Она чувствовала себя хрупкой, но в его голосе слышала уверенность, которая обещала смену правил. Быть может, это была первая искра, когда кто-то из старших понял, что линия перехода между «семейной честью» и «личной трагедией» пересечена.
Утром за завтраком дом собрался, как и положено, под знаменем деловых лиц. Вальтеро сидел у головы стола, глядя спокойно и холодно. Он объявил решение, которое прозвучало как приговор и как попытка дать раскладку для новой игры.
— Джованни и Риккардо отправляются в Париж — на переговоры с Винченцо Марчелли: тот самый контролёр борделей, с которым Вальтеро хотел связаться через Джузеппе.
— Это не отпуск, — добавил Вальтеро — это командировка, где я, как отец отправляю сына, чтобы тот «повзрослел» и утолил деловые нужды семьи.
— Я не поеду! — Фыркнул Джованни, его лицо выглядело отечным и опухшим после вчерашней драки с братом.
— Ты не можешь не ехать, — сказал Вальтеро, глядя на сына ровно и без эмоций. — Это приказ. И дисциплина.
Джованни встал, лицо его было как сталь, но в глазах моросил гнев. Он не хотел покидать дом — но теперь решение было принято. Он хлопнул дверью, уходя — звук, отделяющий его от дома на какое-то время.