— Брось, — его улыбка была лёгкой, но в ней слышалось давление. — Ты молода. Тебе нужно развеяться. Ты ведь не будешь все время сидеть дома. Я в твои годы домой даже не возвращался.
— Я подумаю... — сказала она коротко, надеясь, что свекр поскорее оставит её одну. Ей было стыдно смотреть на него, ведь перед глазами та самая ночь, когда его губы настойчиво посасывали её соски.
Низ живота связался в тугой узел. Она ненавидела себя за то, что позволяла своему телу так реагировать на свекра.
— Если я сказал, что мы идем вечером развеется — значит мы идем. Никаких «подумаю», я не принимаю. Точка. — Вальтеро был серьезен, Магдалена понимала, что ему нет смысла отказывать, если надо он возьмет через силу.
Она промолчала, а он ушел дальше работать.
***
К вечеру, находясь в тишине и покое, так как хозяин дома уехал на рабочую встречу, мобильный телефон Магдалены завибрировал — это была Калиста. Телефонный разговор был коротким, тёплым:
— И как ты там? — спросила Калиста. — Я скучаю по тебе, Магдалена... такое ощущение, что Сицилия обеднела, после твоего ухода...
— Я тоже скучаю, — прошептала она. — Тяжело мне дается новая жизнь.
— Что с Джованни? — Калиста была прямолинейна.
— Он в Париже. Я одна с Вальтеро.
— О, нет, — голос подруги стал серьёзнее. — Будь осторожна. Он опасен. Как ты могла остаться со свекром?
— Всё хорошо, — соврала Магдалена, потому что иначе паника расползлась бы по голосу. — Тебе не стоит переживать, он относится ко мне очень хорошо.
— Я приеду в следующие выходные, — пообещала Калиста. — Держись.
Она повесила трубку и, как по инерции, открыла шкаф. Выбор платья казался актом утверждения: черный сатин в пол — строгий, но женственный; простая аккуратная причёска, легкий макияж. Она смотрела на себя в зеркало и почти не узнавала ту девушку, которой предстояло выйти в вечер: невестку, подаренную миру.
Поздно вечером Вальтеро приехал за ней на машине, не смотря на его положение, за рулем сидел он, а позади две машины с охраной. Свет фонарей мелькал на лобовом стекле, и поездка в городе была молчаливым прелюдией: они не говорили много. Он привёз её к двери старинного здания, вывешена табличка: Museo dell'Angelo — «музей Ангела». Двери распахнулись, и внутрь, в приватное пространство, где обычно не ходили туристы, провели только их двоих.
Музей был маленьким, созданным как укрытие от внешнего мира: один зал, мягкий свет, картины, скульптуры, и — к их удивлению — накрытый стол, свечи, цветы и скрипач в углу. Всё было устроено так, чтобы казаться случайным подарком судьбы — но Магдалена знала лучше: в этой семье не бывает случайностей.
Он подарил ей цветы — не громоздкий букет, а аккуратный букетик белых орхидей, словно символ невинности, который уже играл странную роль в её жизни. Затем — коробка: внутри — подвеска, крупный бриллиант на тонкой цепочке, бледно-солнечный отлив которой отбрасывал крошечные звёзды на её ладони. Магдалена почувствовала, как внутри всё напряглось: это — знак внимания, но и знак собственности.
— Не ожидала? — спросил он тихо.
— Нет, — прошептала она. — Это слишком. Я не могу все это принять.
— Ты часть нашей семьи, я обязан делать тебе роскошные подарки.
Он усадил её за стол, стоявший у экспоната старинного ангела: игрушечной фигуры, чья рука будто защищала что-то хрупкое. За стол был подан лёгкий ужин — салаты, закуски, оливковое масло, хлеб, и белое вино. Скрипка тянула мелодию, устремлённую к сердцу; каждый смычок слабо царапал душу, заставляя чувствовать себя участницей чужой сцены.
— Могу пригласить на танец? Обрадуете старика медленным танцем. — Он улыбнулся, она не могла ему отказать.
Во время танца он приблизился. Его рука опустилась на её талию, осторожно — но намеренно; это было публично-интимно: никто рядом не стоял, но её сердце билось так, будто вокруг — тысячи глаз. Он говорил тихо, на ухо, и в его словах не было дешёвой лести — было много плана и расчёта.
— Я давно знал о тебе, — сказал он так, чтобы нотки звучали серьёзно и одновременно мягко. — Я наблюдал. Я хотел, чтобы ты была в нашем доме. Я сделал так... чтобы мой сын женился на тебе.
Её сердце, которое всё ещё училось дышать после предыдущих ударов судьбы, остановилось на мгновение. Слова упали, как ледяной дождь: не просто признание, а признание прямого вмешательства — манипуляции судьбами, в которой она оказалась предметом.