— Самый вкусный мальчик... — Улыбаясь, сказала Наталина.
— Хороша чертовка. — Усмехнулся Джованни, смотря на нее сверху вниз.
— Люблю твой член, Джованни...
— Знаю, знаю, что ты ненасытная девочка.
— Я ведь твоя девочка?
— Моя. — Ехидно улыбнулся Джованни.
— Надеюсь, ты откроешь мой подарок... — целуя его член, сказала девушка
— Открою только в том случае, если там будут лежать твои трусики пропитанные твоей смазкой.
— Я их не стирала несколько дней, знаю, что ты гребанный фетишист! — Она встала, а он сжал её щеки.
— Я люблю твои трусики, Наталина. Только твои. — Он отпустил её и застегнул ширинку. — И только посмей смыть с себя мои капли. Я хочу, чтобы все вокруг знали, как тебе нравится ходить помеченной и ты любишь когда я изливаюсь на твое лицо! — Приказал он.
— Ты псих! — Она закатила глаза.
— Я просто люблю заниматься стрельбой, ты же знаешь, у меня меткий глаз и всегда заряжен ствол. — Он обхватил рукой свой пах и рассмеялся. Я люблю «стрелять» на лицо женщин.
— Придурок! Я не могу так выйти в люди! Мое лицо в твоей спер...
— Не зли меня, Наталина! Или мне придется заставить тебя скакать на члене Маттео! — Смеялся Джованни.
— Лучше сдохнуть, чем переспать с Маттео! — Фыркнула блондинка и пошла за парнем.
Эта ночь была полна похоти и забвения: стены памятника истории хранили тайны и шёпоты, а молодые люди плясали на краю пропасти, не чувствуя её. Любовь, если её можно так назвать, была быстрой, как вспышка. Хотя любовью здесь совсем не пахло, лишь страсть и желание согрешить.
***
На утро — следы на коже и в памяти, пустота в сердце и чувство, что ещё одно приключение прошло. Джованни проснулся с головной болью и чувством, что мир покатился чуть иначе, но сутулившийся мир мафиозной власти редко остановливливает такие волны. Жизнь принимала это как ещё один вечер в счёте.
Дом Гамбино был монументален не меньше, чем Колизей. Вальтеро принимал сына не в образе отца, а как глава семьи, чей взгляд мог рассечь насквозь. Джованни вошёл, держась за голову, с запахом перегара и духов, с рубашкой, которая ещё пахла недавней страстью. Он ночевал в лучшем отеле Рима, но это никак не помогло ему прийти в себя после вчерашнего. Его шаги были легки, как у человека, уверенного в своём праве нарушать законы обычных людей. Но перед Вальтеро не было слов о празднике. Отец встретил его холодно — как тот, кто знает цену каждому жесту.
— Ты хорошо отпраздновал, уже успел прочесть новости о том, как ты очернил имя своей бывшей... — сказал Вальтеро, не поднимая головы от античного столика, где лежали бумаги и стрелки времени. Его голос был тих, но в нём слышалась кладовая угроз, от которой дрогали даже люди с толстой кожей. Он не хотел ругать своего сына, так как понимал, что Джованни достаточно взрослый, но порой поступки сына выводили его, но, он умел сдерживать свои эмоции. Вальтеро прекрасно знал, что судьба сына лежит только на его плечах и если он оставит все как есть, то Джованни разрушит всю империю.
— Нам нужно поговорить о следующей субботе
Джованни, отвыкший от серьезных разговоров, улыбнулся слишком широко, ожидая поздравлений или наоборот нравоучения. Но отец продолжил без тени улыбки.
— О чем ты хочешь поговорить, отец? Я сейчас не в лучшем состоянии...
— В эту субботу ты женишься.
Комната замерла. Даже слуги, находившиеся в коридоре, словно ощутили вибрацию слова. Джованни попытался усмехнуться, но улыбка упала и треснула.
— Что? — спросил он, потому что у него не было иного содержания для реакции. — Ты шутишь?
— Я не шучу, — ответил Вальтеро. — Это сделал я. Сделка выгодна. Беллуччи — сильный соперник, и союз нужен нам больше, чем тебе кажется. Ты — символ. Ты — образ. Ты будешь тем, кто упрочит наш дом. В этот раз выбор сделал не ты. Да и тебе уже тридцать три Джованни, пора задуматься о семье.
Джованни чувствовал, как земля уходит из-под ног. Сделки, жёны по расчету — всё это он понимал мысленно, но никогда не думал, что однажды станет объектом такой благой жертвы. Он знал цену союза, видел карты и понимал: у семей как у их — свои правила. Но он не представлял себе, что его жизнь будет отдана не по желанию, а по приказу.
— И кто? — спросил он, не осознавая, что слова срываются с губ его братства, с его гордостью и с тем, что он считал личным.