— Девушка, которую я выбрал, — сказал Вальтеро, глаза его мерцали холодом, — из клана Беллуччи. Ты будешь частью нашей игры, Джованни. И игра эта дороже твоих удовольствий.
— Там несколько девушек, какая именно?
— В субботу узнаешь.
Вальтеро не добавил, что судьба её уже решена: женщина, которой он санкционирует союз, уже стоит в тени чужого дома, и её сердце, скорее всего, ничем не заполнено. Не важно. Для гигантов вроде Гамбино любовь — это предмет роскоши; они предпочитали расчёт и власть. Джованни в этот момент понял, что ему предстоит выйти на сцену иначе, чем раньше: ему предстояло стать иного рода символом — не только мажором, но и мужем в сделке, которая затянет его в сеть, где правила диктуют старики за столами с позолоченными ножками.
Он смотрел на отца и в его взгляде видел фамильные тиснения: власть, которая передаётся не по завещанию, а по железному закону крови и страха. И тогда, в тишине дома, полной забытых договоров и шёпота советников, Джованни почувствовал, как в его сердце медленно въедается предчувствие — вкус ответственности, горький и невкусный. Праздник кончился, а игра только начиналась.
Слова отца повисли в воздухе, тяжёлые, как камни Колизея, над которыми ещё час назад гремела музыка, Джованни впервые за долгое время почувствовал себя маленьким. Не наследником. Не королём вечеринок. Не золотым сыном империи.
А пешкой.
Пешкой в игре того, кто не проигрывает.
Вальтеро смотрел на него так, словно оглашал приговор, но этот приговор был обёрнут в позолоту долга и чести. Сын должен подчиниться. Сын должен укрепить имя. Сын должен забыть о свободе выбора.
— Ты ещё не понял, — тихо сказал отец, — но эта свадьба спасёт тебя. Спасёт наш дом. Иногда мы жертвуем удовольствием ради власти. Иногда — властью ради выживания.
И только сейчас, когда тишина дома давила на виски сильнее похмелья, Джованни понял одно:
его жизнь больше не принадлежит ему.
Впервые за тридцать три года.
Он вышел на террасу, где раннее утро Рима тянуло свежий воздух сквозь колоннаду. Небо светлело, словно намекая, что новое начинается. Но для Джованни это начало было не светлым — оно было наполнено тенью, неизвестностью...
и запахом судьбы, которая не спрашивает согласия.
Он не видел её лица.
Не знал её голоса.
Не представлял её души.
Но где-то в Сицилии девушка с чужой фамилией уже была приговорена стать сеньорой Гамбино.
Может быть, она сейчас плачет. Может, молчит.
Может, молится. А может... в этот момент она держит в руках ту же цепь, что наденут на него.
Джованни закрыл глаза.
Он не знал, что женитьба станет лишь началом.
Что его истинная судьба окажется не в той, кого ему назовут женой...
...а в том мужчине, чьё имя он сегодня даже не вспомнил. Мужчине, который станет его тенью. Его врагом. Его испытанием.
Вальтеро Гамбино
Имя, которое скоро войдёт в его жизнь как шторм.
Имя человека, перед которым содрогалась сама Сицилия. И имя мужчины, на которого однажды упадёт взгляд той самой девушки...
той, что должна была принадлежать Джованни...
От автора:
Всем приветик мои хорошие❤️ Как вам первая глава?
Как вам Джованни? Кого напоминает?
Как сам сюжет?
Пишите скорее свое мнение в комментариях
❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️
Глава 2. «Шахматы»
Песня к главе: SZA - Big Boy
Идея — это человеческая мысль, облеченная в логическую шахматную форму.
«12 стульев»
Джованни проснулся уже в другой реальности — не той, где музыка ещё дрожит в ушах, а где слова отца лежали на его плечах, тяжёлые и холодные, как мраморные плиты в зале совещаний. Дом Гамбино по утрам дышал иначе: не праздником, а расчетом. Солнце попадало в окна террасы ровными полосами, и в этих полосах пылились старые портреты — предки, чьи лица застыли в позе власти. Вальтеро всегда умел окружать себя памятью о тех, кто строил династию. В этот раз память обернулась планом.
В гостиной стояла Лаурина — мать, чьё имя в их кругу произносили почти шёпотом, когда говорили о красоте и уме. Она была другой породы, статная, серьезная женщина, чьи слова имели вес. Лаурина была острым инструментом — тонкой, но неумолимой. В её глазах скользила давно выточенная решимость. Она делала чай, но делала его так, будто готовила дипломатический документ.
— Ты поздно вернулся, — произнесла она ровно, не поднимая взгляда с чашки. — Мне казалось, что ты перестанешь устраивать вечеринки, как никак тебе уже тридцать три, Джованни, но, я вижу, что ты пока не можешь измениться. И ты выглядишь так, будто мир вокруг тебя внезапно стал невежлив.