Он припарковался, выключил двигатель. Тишина после рева мотора показалась оглушительной.
— Пройдемся, — заявил он, выходя из машины. Не предложил руку. Не улыбнулся. Просто отдал распоряжение, как команду подчиненному.
Он купил билеты у кассира, который едва осмелился взглянуть на него. Провел меня мимо вращающихся чашек и взмывающих вверх «американских горок». Остановился у лотка с сахарной ватой. Купил огромный, нелепо розовый клубок и протянул мне. Жест был небрежным, лишенным тепла, как будто он отдавал что-то ненужное. Я взяла липкую сладость, пальцы тут же увязли в сахарной паутине. Аромат ваты, обычно такой приятный, теперь казался приторным, тошнотворным. Я не смогла заставить себя откусить ни кусочка.
Он наблюдал. Не как спутник, а как клинический исследователь. Его темные глаза скользили по моему лицу, фиксируя малейшую гримасу отвращения, смущения, растерянности. Взгляд был холодным, аналитическим, лишенным всякого участия.
— Тебе нравится? — спросил он вдруг, кивнув в сторону гигантского колеса обозрения, чьи огненные спицы резали сумеречное небо.
— Не знаю… — прошептала я, отводя взгляд от его пронзительного, невыносимого наблюдения. — Никогда не каталась. Слишком… страшно. Высоко.
Он ничего не ответил. Просто развернулся и повел дальше, его шаги были размеренными, неумолимыми. Его «знаки внимания» ощущались как серия механических жестов, отмеченных галочкой в невидимом списке «Обязанности на свидании». Ни тепла. Ни искреннего интереса.
Зря я согласилась на все это…
Моя Омега окончательно притихла, подавленная, растерянная, почти испуганная его отстраненностью. Разум же сжимался в комок леденящего ужаса: Ловушка. Он ведет тебя прямо в сердце ловушки.
Сумерки окончательно сгустились в ночь. Огни парка зажглись с удвоенной силой, создавая иллюзию веселья, которая лишь подчеркивала мрак, сжимавший мое сердце. Мы просто молча гуляли.
Без слов он повернул обратно к выходу, к черной машине, ждавшей нас как темный страж у ворот ада. Мы сели. Он завел двигатель, но не тронулся с места. Сидел, глядя на руль, его сильные пальцы сжимали кожаную оплетку с каким-то скрытым, почти яростным напряжением. Тишина в салоне стала физически давящей, звенящей от невысказанного, от того, что должно было случиться.
Потом он медленно, как ледник, движущийся под давлением, повернул голову. Его лицо в полумраке, подсвеченное лишь призрачным светом приборной панели, казалось высеченным из черного мрамора. Холодным. Неумолимым. Глаза, глубокие и бездонные, устремились на меня, поймали мой взгляд в ледяные тиски.
— Поедем ко мне, — произнес он. Голос был низким, ровным, это была не просьба и не предложение, он просто поставил меня перед фактом.
У меня перехватило дыхание. Сердце замерло на долю секунды, а затем рванулось в бешеном, паническом ритме, отдаваясь глухим стуком в висках. Что?
— Зачем? — выдохнула я, едва слышно, чувствуя, как леденеет все внутри, как желудок сжимается в тугой, болезненный узел.
Он наклонился чуть ближе. Пространство между нами исчезло, наполнившись исходящим от него холодом и… абсолютной, зияющей пустотой. Ни тепла. Ни отклика. Ничего. От него пахло все так же… его феромоны не откликались для меня… Словно он и правда не чувствует связи. Его темные зрачки, поймавшие бледный отсвет уличного фонаря, не зажглись. Остались черными, бездонными провалами.
— Зачем? — он повторил мое слово, и в его голосе прозвучала тонкая, как лезвие бритвы, нить насмешки. — Разве мы не истинная пара? Ты сама заявила об этом с такой уверенностью. Значит, можем заниматься сексом. Это естественное продолжение. Логичный следующий шаг. Или нет?
Он сделал паузу, давая словам, острым как ножи, вонзиться в самую сердцевину моего существа.
— Или твоя «истина» существует только на словах? Готова ли ты подтвердить ее делом, София Росси?
Его фраза обрушилась на меня, как обвал. Я физически откинулась к дверце, вжалась в холодную кожу кресла, стараясь отодвинуться от его ледяной близости. Мир закружился. Вот так? Просто… приехать и?.. Без… хотя бы тени нежности? Как животные?
— Но… так сразу? — мой голос был хриплым шепотом, последней попыткой уцепиться за разум, за нормы приличия, за саму себя. — Мы же… только сегодня… Это наше первое свидание. Мы почти не знаем друг друга. Это слишком быстро.
Он фыркнул. Короткий, презрительный звук, как щелчок пальцами, отбрасывающий мои слова как ненужный мусор.
— Зачем тратить время на пустые церемонии, если суть предрешена? — его голос зазвучал жестче, холоднее, как сталь на морозе. — У меня хороший аппетит, София. И если ты действительно моя Омега, то твоя первейшая обязанность – его удовлетворить.Тогда когда я этого хочу. Или твоя уверенность в нашей «связи» столь же хрупка и лжива, как и у всех остальных охотниц, что пытались вцепиться в меня до тебя?