***
Напряжение не отпускало Бьянку. Иногда ей казалось, что любовь Рафаэля лежала рядом, как затупленный нож всё ещё холодная, всё ещё ощущаемая, но уже бесполезная. И всё же были времена, когда его руки несли тепло, а голос улыбку. В те далёкие утренние часы, когда солнце, казалось, вставало только для них, а смех их дочери звучал громче всех тревог. Бьянка часто ловила себя на мысли, что не понимает, как их отношения с Рафаэлем дошли до этой стадии. Стадии, в которой она начала его бояться. Так было не всегда, когда-то он был её самой большой опорой.
Медовый свет солнца заливал террасу. На белых плитах играли тени виноградных лоз, качающихся на лёгком утреннем ветру. Издалека доносились детские голоса, шелест дворцовых фонтанов. В этой тёплой, безмятежной тишине каждый звук был как музыкальная нота.
Бьянка сидела на коленях, босиком, в свободной тунике цвета пыльной розы. Её волосы были собраны в узел, но несколько прядей выбились и падали на щёки. Она смеялась, изо всех сил стараясь удержать в руках нечто крошечное, но крайне неуловимое, их дочь, маленькую комету по имени Хлоя, вечно шмыгающую из объятий и стремящуюся к опасностям, которые замечала только она одна.
— Нет, нет! Не туда, это лаборатория! — воскликнула Бьянка, бросаясь наперерез Хлое, которая уже открывала шкафчик с разноцветными баночками.
Девочка пухлолицая, с косичками и чернильным пятном на подбородке остановилась на полуслове и хихикнула, прижав ручки к груди. Щёки у неё были пунцовые, как у яблока, голос звонким как колокольчик над дверью лавки.
— Но папа говорил, там хранятся волшебные пузырьки!
— Папа много чего говорит, — проворчала Бьянка, поднимая её на руки. — Он ещё говорил, что ты не станешь залезать на крышу.
— Я не залезала! — возмутилась Хлоя. — Я просто... проверяла, как там сидит кот.
— Какой ещё кот?
— Которого я там нарисовала!
— Хлоя ди Фаро, — прошипела Бьянка, утыкаясь носом в её щёку, чтобы скрыть улыбку. — Ты худшая шпионка в мире.
— А ты самая скучная мама!
На террасу вышел Рафаэль, полуодетый, с растрёпанными волосами и ленивой улыбкой, похожей на солнечное пятно. Он почесал затылок, лениво хмыкнул и сел на бортик фонтана, проводя рукой по прохладной воде. Несколько секунд смотрел на Бьянку и Хлою, будто пытаясь запечатлеть в памяти этот момент. Его улыбка, тёплая и ленивая, угасла слишком быстро. В глазах скользнуло нечто тяжёлое, холодное. Бьянка уловила это движение, как будто за привычной маской снова показался кто-то другой. Она знала этот взгляд. Он не кричал, не ругался, от него просто повеяло холодом. Он слишком засиделся дома, ему не хватает крови и вызова. Скоро он возьмёт новое задание и потащит её с собой.
Он поймал её взгляд и тут же снова стал прежним, ленивым, весёлым, почти мальчишкой.
— Ну, раз мама скучная, тогда папа будет весёлым. Где наш воздушный корабль?
— Там! — крикнула Хлоя, указывая на большой деревянный ящик, в который они ещё вчера смастерили "воздушный галеон". Он был облеплен перьями, лентами, с вышитым компасом и игрушечными картами.
Рафаэль вытянул руки и громко возвестил:
— Капитан Хлоя, на борт! Нам срочно нужно исследовать Остров Волшебных Мама-Оладий!
Смех ребёнка сотряс воздух.
Бьянка смотрела, как он подхватил Хлою, посадил её на плечи, и как они вдвоём шагали по плитам террасы, разыгрывая экспедицию. Дочь кричала команды, а Рафаэль послушно "швартовал" судно, сбрасывал "якорь" и кричал: Пушки к бою!
На миг всё застыло. Бьянка прижала ладонь к губам. Что-то защемило внутри слишком яркое и слишком живое. От этого захотелось плакать. Будущее всегда было зыбким, как марево над раскалённой улицей. Но в этот миг среди бликов на воде, запаха дома и детского смеха всё казалось вечным.
Она села обратно на пол, кинула взгляд в небо, где медленно плыла белая птица.
Позже, когда ночь в Форенции будет гудеть тревожными звуками, а она будет жечь бумаги и прятать чертежи, именно этот миг, эта игра, этот смех будут стоять у неё перед глазами. Ведь она идёт на всё это не ради долга. Не ради родины. Ради неё. Ради Хлои.
Глава 7. Свидание
Зигмунд
Форенция в это время суток выглядела особенно красиво. Узкие мостовые блестели от инея в лучах закатного солнца, словно посыпанные блёстками. Ветер с гавани доносил аромат соли и железа, но его перебивал сладковатый запах запечённого миндаля, которым торговцы угощали прохожих на перекрёстках. Улицы старого города сияли в огне фонарей, и отблески света танцевали в стеклах окон и витрин.
Зигмунд поправил воротник своего сюртука и выругал себя в который раз. Зачем он надел этот плащ? Он смотрелся в нём как позёр. Ему казалось, что каждый встречный видит, как неуверенно он себя чувствует. Он уже не мальчик. Ему почти сорок. Он глава тайной службы Форенции. И всё же…