Он не договорил. Не нужно было. Они поняли.
— Поступаем так, — продолжил он. — Явки, старые и новые, проверить. Найти действующие. Особое внимание уделите восточным кварталам. Там, где полно Палатийских лавочников. Под видом посыльных, учёных, аптекарей, цирюльников… Пока что нам не нужны громкие шаги. Ни допросов, ни обысков. Пусть думают, что мы не знаем. Что мы верим в «естественную смерть» в госпитале. Пусть расслабятся. Пусть ошибаются.
Он сел на скамью, достал тонкий свиток и развернул его на коленях.
— Вот здесь, — ткнул пальцем, — аптекарь сменился месяц назад. Старый сбежал, новый прибыл издалека. Не из Палатии напрямую, через Юрмор. Но в бумагах дыры.
— Молчаливый, почти не торгует, — кивнул другой агент. — Уже следим.
— Продолжайте. Но без контакта. Пускай обживается. Пускай привыкает. Мы должны выяснить про них всё, до того, как захлопнем ловушку.
Он перевёл взгляд на второго.
— Ты займись списками прибывших. Купцы, паломники, наёмники, артисты, все подряд. Сравнивай с нашими архивами. Особенно ищи тех, кто прибыл спустя неделю после захвата города. Шпионы не приходят первыми. Они приходят, когда кажется, что уже безопасно.
— Что насчёт тех, кто был здесь до осады? — осторожно спросил агент. — Могут ли быть в городе спящие ячейки?
Зигмунд улыбнулся.
— Не волнуйся, о них уже позаботились.
Он встал, сложил свиток.
— Пока работаем тихо. Никому не говорить о проверках. Ни жёнам, ни любовницам, ни попрошайкам, которых вы прикармливаете у храма. Я хочу, чтобы они думали: им повезло. Что город большой, служба занята, охота окончена. Пусть надеются.
Он посмотрел на своих людей, каждого по очереди. Они не спрашивали, зачем это нужно. Они знали: если Зигмунд улыбается, значит, у него всё под контролем. И если он приказывает ждать, значит, это не слабость, а пауза перед прыжком.
— А теперь, за дело, — коротко бросил он и пошёл прочь, шаг за шагом растворяясь в утреннем холоде.
***
Иногда, сидя в тишине, среди пыльных бумаг, Зигмунд ловил себя на странной мысли: он счастлив. Не так, как бывают счастливы влюблённые или дети, получившие подарок. А по-своему. Глубоко. Цельно. Как человек, который наконец-то нашёл своё место.
Он откинулся в кресле, положив руки за голову, и посмотрел на потолок, где тень от лампы колыхалась, будто плыла по воде. Всё было тихо. И всё было правильно.
Эта работа — лучшее, что случалось с ним. И не только сама по себе. А потому что, выполняя её, он мог быть самим собой. Настоящим Зигмундом. Не тем, кем его считали раньше — сломанным детективом с холодным взглядом и усталым лицом. А настоящим мастером. Он знал больше, чем другие, видел дальше. Он знал настоящую цену порядка, и что стоит за ним.
Выглянув в окно, он увидел детей, которые радостно бежали по мостовой. Они даже не подозревали, что в нескольких метрах под ними, в подземельях, уже несколько дней пытают человека, которого Зигмунд приказал туда отправить. Такова цена их покоя, и они будут спать лучше, не зная об этом.
Да, Малкольм заставил его выпить кровь. Да, это было жестоко. Но, если смотреть честно... это тоже была одна из лучших вещей, произошедших с ним. Кровь вампира не просто изменила его тело. Она раскрыла то, что в нём всегда было, но дремало. Он стал быстрее. Умнее. Его память стала крепкой как сталь, а чувства острыми, как лезвие ножа. Теперь он позволял себе то, что всегда хотел, но сдерживался. Кровь не изменила его. Она дала смелость быть самим собой.
И не только это. С Малкольмом пришла цель. Смысл. Он теперь не просто человек с прошлым. Он стал человеком с будущим. И он будет держаться за это мёртвой хваткой.
Он любил свою работу. Любил собирать улики, выстраивать цепочки, наблюдать за людьми, смотреть, как ловушка захлопывается ровно тогда, когда он этого хочет. Для него это было как игра. Как шахматы, где пешки живые, а короли плачут перед смертью.
И сейчас, когда он начал новую охоту, он чувствовал то самое приятное напряжение — как у музыканта, настраивающего струны перед выступлением. Музыка ещё не играет, но всё уже готово к выступлению. Он знал: скоро первый ход. И он играет белыми.
Кроме работы, у него была ещё одна вещь, которая не выходила у него из головы. Женщина. Бьянка.
Он не сразу понял, что думает о ней чаще, чем нужно. Сначала — просто как о подозреваемой. Интересной, конечно. Умной. Сильной. Осторожной. Она сразу выделялась среди тех, кто крутился возле южного квартала. Не болтала лишнего, не путалась под ногами, была безупречно вежлива. Её лавка была слишком прилизанной. Помощник слишком подозрителен. И у неё был взгляд. Такой... внимательный. В нём не было страха. Был интерес. А это всегда настораживает.