***
Город замер, засыпанный до крыш толстым белым покрывалом. Ветер завывал в узких переулках Форенции, вбивая в щели окон острые ледяные иглы. Снег, казалось, не падает — он валится, безумно, жадно, как будто намереваясь погрести под собой всё живое. И где-то в этом безмолвии — он. Один. Липкий страх живёт в его сердце, он должен найти того, кто оставляет за собой тела с высосанными душами. Каждая минута промедления, это ещё одна искалеченная жизнь. Боль тугой пружиной скручивается в колене, он чувствует её даже когда сидит. Стоит ему встать, как боль затмевает всё, ходить становится всё труднее и труднее, скоро даже с тростью он не сможет передвигаться самостоятельно. Его настроение ещё никогда не было настолько отвратительным. Он уже не понимал зачем занимается этой работой, зачем просыпается по утрам. Разве мир изменится к лучшему если он найдёт этого убийцу?
Зигмунд стоит в своём кабинете. За окнами — чёрный провал, по которому струится еле уловимый свет уличного фонаря. Огонь в камине давно потух. В воздухе — запах сырости, пепла и железа. Он дрожит. Больше от внутреннего холода, чем от вездесущего сквозняка. Рука не слушается, когда он тянется к лампе. В пальцах — спичка. Он высекает дрожащий огонёк. Подносит его к фитилю, но…
Фигура уже сидит в кресле.
Зигмунд замирает. Как она появилась? Только что он был в кабинете один. Он бы точно услышал, если бы кто-то вошел.
— Ты знаешь, кто я, — звучит голос. Тихий, властный. Этот человек привык отдавать приказы. Привык, что ему подчиняются.
Зигмунд не видит лица. Только очертания. Плащ с золотой вышивкой. Лицо скрывала липкая тьма.
Зигмунд чувствует, как начинает ныть нога. Не просто боль, а волны боли, как будто по жилам пускают кипящий лёд. Он подаётся вперёд, держась за край стола. Спичка падает из пальцев, тухнет в воздухе. В темноте остаётся только голос.
— Ты знаешь, зачем я пришёл.
— …догадываюсь, — сипит он, — вы вампир… и хотите убить меня.
Пауза. Молчание настолько густое, что он чувствует его кожей. И — смех. Но не весёлый. Хриплый, гулкий, как эхо в склепе.
— Нет, Зигмунд. Я пришёл подарить тебе жизнь.
Со второй попытки у него получается зажечь лампу. Свет ударяет в лицо сидящего — и у Зигмунда получилось разглядеть его. Лорд Малкольм Фон Раук. Он смотрит прямо в его душу своими горящими красным огнём глазами. Зигмунд делает шаг назад, рука инстинктивно тянется к трости, но тут же замирает — тело больше не слушается.
— Я хочу предложить тебе выбор, — тихо сказал Малкольм.
— Какой ещё выбор?
Страх не отпускал Зигмунда, раскалываясь на оттенки, окружая его сердце, притупляя его обычно такой острый разум.
— Ты слишком умен, чтобы верить в свободу воли. Скажи мне: ты хочешь умереть в одиночестве, дрожащим от боли, забытым и ненужным слабым человеком? Или стать моими глазами и прожить долгую, значимую жизнь, Зигмунд? — с хищной улыбкой ответил хозяин города.
Зигмунд сжал пальцы на рукояти кинжала.
— Я не наёмник. И не прислужник. Я служу закону. И за эти жуткие смерти кто-то ответит.
Малкольм сделал шаг вперёд.
— Мне нужны люди, которые понимают суть этого города.
— И что вы предлагаете взамен? — процедил Зигмунд.
— Жизнь.
Зигмунд дернулся назад, но Малкольм был быстрее. В мгновение ока он оказался перед ним. Холодные пальцы сжали его запястье. Зигмунд попытался вырваться, но силу вампира нельзя сравнить с человеческой.
— Я обещаю тебе, что возьму свою дочь под контроль, — голос Малкольма звучал ровно и холодно. — Ты можешь спасти этот город, Зигмунд. Но только если останешься жить.
— Это против моих принципов, — процедил Зигмунд.
— Значит, придётся изменить твои принципы.
Малкольм резко схватил его за подбородок, развернул голову и сжал пальцы на челюсти. Зигмунд попытался вырваться, но чудовище провело острым ногтем по своей ладони и капля тёмной крови упала на язык Зигмунда.
— ПЕЙ.
Кровь была горячей, как свеже-выкованное железо. Когда она коснулась языка, будто тысяча крохотных игл пронзили его разум. Вены зазвенели, как струны. Он почувствовал, как чернота медленно затапливает его грудь, проникает в лёгкие, давит на мозг.
Он падает на колени. Вены пульсируют. Зрачки расширяются. Он кричит — или ему кажется, что кричит — но из горла вырывается только сдавленный стон. Он чувствует, как внутри него рождается что-то новое.
Он смотрит на Малкольма. И впервые — не как на человека. А как на солнце, на чьё сияние нельзя смотреть без боли. На бога.