Слушать раздраженный крик и несправедливые упреки Евженко я больше не мог. Его слова обидели меня, оскорбили. Они резко противоречили моему идеалу священника. Я считал, что наша цель бескорыстна и благородна: нести слово божье, учить добру и любви, помогать людям, бороться за правду и справедливость, призывать людей помогать ближнему, быть утешителем страдающих, скорбящих, задавленных горем.
— Вы меня простите, — возразил я, — но суждения у вас, отец протоиерей, странные. Из ваших слов понял: кто занимается выколачиванием денег у верующих, тот порядочный, а я непорядочен лишь потому, что так не делаю и считаю это грешным, не подобающим священному сану делом. Пусть я буду, по-вашему, и непорядочный, но поступать так, как вы требуете, я не буду, — решительно заявил я ему, попрощался и ушел.
Вслед мне посыпались угрозы: «Я еще тебя проучу…»
Служить под началом такого человека мне казалось греховным. Осуждать его открыто — значит идти против заповеди Христа «не судите, да не судимы будете». А я в то время боялся нарушить хоть одну из Христовых заповедей. Поэтому я решил «уйти от зла и сотворить благо», надеясь в другом благочиние встретить собрата бескорыстного, верующего, смиренного.
В скором времени мне представился случай переехать в село Очеретоватое, Больше-Токмацкого района. Но и здесь я убедился, что деньги у «святых отцов» на первом месте. Правда, благочинный Василий Перхарович был не настолько прям в своих суждениях и требованиях, как Евженко. При встрече со мной он не учил, не требовал, а лишь жаловался на свои, к ему казалось, малые доходы.
— Совсем непотребный приход у меня, — плакал он. — Город хоть и большой, а доходы никудышные. Покойников почти нет, и не пойму: или не умирают, или хоронят без моего напутствия. Вот уже две недели этого месяца прошло, а я лишь одного хоронил, да то чуть ли не даром. За крестины, не поверите, платят гроши. Каждый стремится, чтобы подешевле отделаться. Смотришь в церкви на какую-нибудь старушку, как она усердно крестится и молится. Вот-вот живая на небо полетит. Ну эта, думаешь, не поскупится! А в действительности нет от нее пользы. Она, бессовестная, норовит молиться и слушать богослужения бесплатно. Напоминают они мне безбилетных пассажиров — «зайцев», которые норовят бесплатно проехать по железной дороге. Так и эти верующие хотят попасть в царство божие без щедрых жертв своих. А мы должны страдать! Делать вид, что довольны, не осуждать их. Что ни говорите, а нелегко быть священником!
Но внешний вид недовольного батюшки и обстановка его квартиры говорили о том, что «страдания» его выдуманы от начала и до конца. Вымогая у верующих последнее, он оправдывал свои порок — жадность — неблагодарностью своих духовных чад.
А как этот батюшка «безропотно» терпит «унижения» от верующих, я вскоре увидел сам. В конце нашего разговора в комнату вошла домработница и сказала отцу Василию:
— Пришли кумы перекрестить ребенка.
— Ты плату с них взяла? — спросил он.
— Они сами положили на стол хлебину и десяток яичек, — ответила она.
— А деньги положили?
— Нет.
— Так скажи им, — твердо произнес он, — что, если они еще хоть 50 рублей не дадут, крестить я не буду, пусть сами крестят.
— Хорошо, — безразлично согласилась домработница, уходя. Но когда открывала дверь, между прочим, сказала:
— Они говорили, что пришли крестить сироту.
— Все мы сироты, — скороговоркой ответил батюшка, — и бесплатно сподоблять благодати я никогда не буду. Иди и так скажи.
Не знаю, сторговался ли батюшка с кумами, «сподобил» ли он младенца-сироту «благодати». Я не мог больше слушать подобный торг. С горечью разочарования я ушел и от этого «собрата».
Подобные жалобы и нарекания священнослужителей всегда в центре их разговоров, основное их содержание. Веру людей они оценивают на деньги: кто больше платит, тот «благочестивый» и достойный раб божий.
Почему же все эти наблюдения не оттолкнули меня от церкви? Попов — мой первый наставник знал, что я столкнусь с такими фактами, и исподволь подготовил меня к этому: я был твердо убежден, что нельзя судить по делам слуг божьих о самой вере и церкви. Знал я, что служители есть хорошие и плохие. Плохих надо изгонять, они не являются христианами. Наставления Попова надолго сковали во мне критическую мысль, и все корыстолюбие, и ханжество, и цинизм, и пьянство, и даже служение многих моих собратьев гитлеровцам вызывали во мне ненависть лишь к носителям этих пороков, вызывали чисто христианское осуждение, но не зарождали тогда даже сомнения истинности христианской веры и возможности осуществления моего идеала священника.