Но особенно цинична откровенность священников в своем кругу, когда они собираются на так называемые храмовые праздники. В православной церкви есть обычай эти праздники отмечать обильной едой и возлиянием. В тот населенный пункт и церковь, где справлялся храмовой праздник, по обыкновению собираются священники близлежащих церквей. Приходилось и мне не один раз принимать участие в этих празднествах.
Помню, как однажды меня пригласили в село Ново-Михайловку, Черниговского района. Собралось нас, священников и дьяконов, человек десять… По окончании «божьей службы» мы принялись за то, ради чего сюда пришли, то есть сели за стол. Разговоры, подогретые водкой, велись очень оживленные… Пожилые священники вспоминали свою жизнь до революции… Один вспоминал и оплакивал прошедшее «доброе» время, когда он получал громадные доходы от службы в церкви, вспоминал, что «люди тогда не мудрствовали, а верили каждому слову священника, были послушны и покорны…»
Другой рассказывал, как он ночи напролет просиживал за картишками и даже «однажды мой сосед, отец Георгий, крест свой поставил на банк, играя с плутом земским начальником…»
Любитель хозяйства не мог нахвалиться своими свиньями, которых он откармливал принесенными из церкви просфорами и хлебом с панихид… Вспоминались им попойки, разгульное, сытое житье за счет одураченных людей. На головы безбожников, забывших церковь, как из рога изобилия, сыпались проклятия. Не обходились эти обеды и без сальных анекдотов, в которых высмеивались служба божья, доверчивость верующих и даже сам бог. «Святые отцы» с удовольствием их рассказывали, слушали, восхищались проделками ловких церковных обманщиков, смеялись над обманутыми, над святыми угодниками.
Как пример можно привести один из многих рассказов священника Иоанна, настоятеля церкви села Ново-Михайловки. Он дает представление о моральном облике «слуг божьих».
— Один архиерей, — начал он, — служил с протодьяконом, который никогда не забывал хорошенько выпить перед началом службы. Владыка и сам любил побаловаться сатанинским напитком, но только делал он это после службы и потому был строг к тем, кто осквернял себя до начала молитв.
В праздник преображения перед началом литургии протодьякон не остерегся и дохнул водочным перегаром прямо в лицо владыки…
«Снова нализался как свинья», — грозно, но тихо, чтобы не слышали люди, упрекнул его святитель.
Более он ему ничего не успел сказать, так как началась служба…
Литургия шла гладко, если не считать того, что провинившегося покачивало, когда он кадил алтарь и иконостас, но заученные эктении он не путал. Пришло время читать евангелие… Архиерей стал на горнее место, протодьякон с евангелием в царских вратах…
Хорошо знакомый текст он читал громким пропитым голосом, без остановки. Но когда дошел до слов «и сотворим три», вдруг остановился… Далее слово было закапано воском. Молчать нельзя, читать нечего… Он еще раз повторяет: «И сотворим три»… А сам в это время поспешно ногтем скребет воск, но вместе с воском сдирает бумагу с буквами. Растерявшись окончательно, он в третий раз протяжно повторяет: «И со-творим три»…
Владыка стоял зеленый от злости. И когда протодьякон в третий раз сказал «три», он не выдержал и громко, на всю церковь, говорит: «Три дули». Протодьякону ничего не оставалось делать, как продолжите чтение евангелия по тексту, что он и сделал: «Одну тебе, одну Моисею и одну Илье».
Взрыв хохота потрясал стены дома.
— Это анекдот. А вот я расскажу вам то, что было в действительности, — вытирая слезы, вызванные смехом, проговорил отец Илья, из Черниговки.
— Приехали мы вместе с сыном дьякона, — начал он свой рассказ, — на каникулы. Были мы уже взрослые — в тот год оканчивали духовную семинарию. Скучно в селе летом, все люди на работе, село стоит тихое и пустое… Только время от времени с колокольни доносится звон. В то время отец служил ежедневные заупокойные службы по покойнику-богачу. Со скуки пошли мы в церковь. Отец служил один, дьякон поехал на ярмарку. Отец спешит… читает так, что ни одного слова не разберешь. В церкви нет ни души, только сторож временами заходит, чтобы поправить горящие лампады. Стали мы с товарищем на клирос, а в это время отец делал вечерний вход через царские врата. И только он сказал «премудрость прости», мы как грянем: «Гоп, мої гречаники, гоп, мої милi»… Блаженной памяти, отец мой от неожиданности растерялся, но, увидев, что это мы, улыбнулся, погрозил рукой с кадилом да и подхватил своим голосищем вместе с нами…