Зато, когда авторитет экипажа или специалиста утвердился, а лётная непредсказуемая работа, не дай бог, подставит подножку, — при решении судьбы человека комэска скажет своё весомое слово. Хороший командир за своего хорошего специалиста встанет грудью: им же вместе работать; оступиться же может любой.
Ну а если специалист сомнительный и в работе приносит одно беспокойство, то кто ж за него заступится. Ломается судьба… но оглянись же на себя. Большей частью мы сами являемся первопричиной наших невзгод.
Я знал и хороших, и отличных командиров, и так себе, и плохих, бесталанных в работе с людьми. И знаю, как важна атмосфера в эскадрилье, как она может успокаивать и поддерживать, а как может давить.
Сейчас мой комэска — мой ученик. Я вводил его в строй рядовым капитаном: надёжнейший лётчик. Теперь я рад, что он продвинулся в карьере. Но душа болит за то, как он поставит дела и отношения в коллективе. Хочется сказать: «Ну вспомни же отношения, атмосферу в нашем экипаже!»… Но он сам должен решать, помня, что одним из важнейших принципов красноярской школы была доброжелательность.
Отношения рядового капитана с комэской строятся на принципах элементарной порядочности, если капитан знает себе цену, а комэска ценит капитана в деле. Если же капитан знает свои слабости и знает, что комэска может кое — где и надавить, отношения усложняются. Я не буду касаться этих деформирующих личность отношений — оглянитесь вокруг себя и увидите массу примеров. Но именно на них играют те начальники, кто рассматривает свою должность как доходное место. Именно на этих отношениях, как на почве, обильно удобренной нечистотами, произрастает желание начальника манипулировать личностями.
Слаб человек. Многое себе прощает и ждёт снисхождения от других, власть имущих. Снисходительно относясь к слабостям подчинённых, начальник развращает их и нетребовательностью, и сознанием того, что за определённые услуги все сойдёт с рук. А мы возим людей. А жены наши толкают в бок: вон, другие уже везут из Краснодара вишню, а ты все по Норильскам… пойди, попроси…
Я лично никогда не просил, не унижал себя рысканьем вокруг командирского стола. Та вишня и мне перепадала; может, вишнёвого компота и меньше, чем у некоторых, получалось, но с голоду не умерли. А когда меня в октябре ставят на Норильск, я знаю: на меня надеются. Кто ж, как не я.
И никогда ни один командир эскадрильи не просил меня привезти ему коробку помидор с юга.
Высшее образование
Авиационные кадры в нашей стране со сталинских времён ковались по незамысловатому принципу: «Комсомолец — на самолёт!» Беззаветная преданность. Железное здоровье. Грамотешки маловато — подучим…
Когда я в 60-х годах пришёл в авиацию, это племя «сталинских соколов» уже уходило, а жизнь настойчиво выдвигала новые проблемы, и требования к уровню «грамотешки» росли. Семь классов и лётная школа давали уровень, обеспечивающий выполнение визуальных полётов. Лётные училища, одно из которых кончал и я , давали уже основательные знания на уровне хорошего техникума, хотя… когда я поступал, то по математике мне попалась задача: «диагональ квадрата равна а, чему равна площадь квадрата?»
Но и такой уровень позволял понять принципы радионавигации и летать вне видимости земли, решая задачи с использованием синусов, косинусов и даже тангенсов.
С приходом реактивной техники понадобились знания более сложных наук. В горних высях Аэрофлота буйно полыхала идея всеобщего высшего образования лётчиков. «Инженер-пилот» звучало гордо. Высшее Авиационное Училище ГВФ было переименовано в Академию, да не просто, а в Ордена Ленина Академию Гражданской Авиации, сокращённо ОЛАГА. Лётчики между собой называли её «деревообрабатывающим комбинатом»: сырьё — дубы, а продукт — липа. Нет, никто не отрицает, находились индивидуумы, с отличием заканчивавшие Академию. Но в общей массе…Однако, высшее авиационное образование, вместе с партбилетом, давало дорогу на новую, сложную технику, и масса лётчиков , правдами и неправдами, это образование приобрела.
Потом сделали Высшим Актюбинское училище. И пошёл поток инженер-пилотов. Они, правда, особо не отличались инженерным мышлением., но диплом в кармане был. Летали и летают они всяко: кто поталантливее, а кто и так. За ними потянулись заочно и выпускники средних училищ: кто в МАИ, кто в Киевский или Рижский институты ГА; а бортинженеры косяком пошли нелетающие: прямо со школьной скамьи — в институт, на факультет бортинженеров. Скажу прямо, это ребята грамотные… только их надо ещё приучить работать в воздухе, научить летать.
И постепенно нас, стариков, с техникумовским образованием, остались единицы. Мы уходим, уступая дорогу инженер-пилотам. Времена другие.
Мне дважды пришлось начинать учиться в вузах: в ХАИ после школы…бросил, вовремя успел уйти в Кременчугское училище; потом для карьеры поступил заочно в ВАУ, числился там, пока не перескочил с Ан-2 на Ил-14, Ил-18 и Ту-154. И все эти годы меня мучила мысль: а каково же должно быть это самое высшее образование лётчика? Что из этого образования должно использоваться в лётной жизни? Только без дураков, конкретно: что?
Чего мне, после техникума, не хватает в моей капитанской деятельности?
Часто люди, окончившие (особенно заочно) вуз, говорят, что учёба повысила их общий уровень: человек научился грамотно писать, прочёл много умных книг…Маркса-Энгельса, политэкономию, сопромат…Кое-кто делает правильный вывод, что учёба в институте научила его учиться, работать над собой.
Мне лично повезло, что вырос в учительской семье, рано стал читать и читал и читаю до сих пор много. Вопрос с грамматикой отпал сам собой: я всегда писал грамотно, видимо, зрительная память при чтении помогла. Природная любознательность помогла учиться самостоятельно. Когда чем-то увлечёшься, перероешь горы книг — и от корки до корки.
Пытаясь учиться в авиаинституте, понял, на чем базируется инженерное мышление: на самом фундаментальном, от «бесконечно малых», владении математическим аппаратом, дающим ключ к пониманию смежных дисциплин и сути проблемы. Это как знание языка в новой стране.
У меня, гуманитария по всей своей сути, это не пошло. Я просто понял: это — не моё. И нашёл силы порвать, и нашёл своё. Я — не инженер-пилот именно по убеждению. И способностней учиться у меня хватало: школьной золотой медалью нынче играет внучка. Для карьеры поучился и в нашей лесопильной академии — против ХАИ, и правда, жалкий уровень… как только не стало нужды, бросил без сожаления.
В полётах мне совершенно не требуется знание высшей математики. Ни высшая физика, с её термодинамикой, ни теоретическая механика, ни теория машин и механизмов, ни сопромат, ни химия, ни материаловедение, ни целый ряд других технических дисциплин, с их формулами, с их глубиной и обширностью, — которые в куцем, урезанном виде вдалбливают будущим инженер-пилотам, — ничего этого я в своих полётах не использую и даже представить не могу, как я, пилот, прилеплю этот багаж знаний к своему штурвалу.
И это я твёрдо понял ещё на втором курсе авиаинститута, когда впервые взялся за ручку управления планёром. И увлечение, романтика, новизна и свобода полёта вкупе с отвращением к самому духу этих «бесконечно малых» перевесили чашу.
Да была бы хоть какая польза, а то ведь никакой. Балласт. Ну представьте себе, что для инженера-строителя обязательным условием получения диплома ставилось бы знание хотя бы основ микробиологии или топографической анатомии. Для общего развития. Ну, ладно там, марксизм-ленинизм, как же без него… или история ВКП(б), краткий курс… доисторические решения октябрьского (1937 г.) пленума… тьфу.
Вот так мне — эти интегралы. Нет, ну кто любит — читай себе перед сном. Однако меня интересует конкретное — не опосредство… опосредов… тьфу…словечко… — а именно конкретное, руками, приложение к моему полёту знаний тех предметов, которые где-то в горних высях, недоступных рядовому уму, определены обязательными для признания техник-пилота пилотом-инженером.