Словно в награду за мою улыбку Беттина отпустила меня пораньше.
Придя домой, я обнаружила, что Кася, стоя на четвереньках, усердно натирает пол в кухне.
— Боже мой, что ты делаешь?
Она подняла голову; на лбу блестели капельки пота.
— Доктора говорят, это быть полезно для малыша, тренировать правильная поза.
Твоя квартира быстро стала похожа на ее собственную, где посреди сырости и ржавчины все сияло чистотой.
— Ладно, — вздохнула я. — Я не против уборки.
Когда Кася была подростком, ее мать работала на заводе. Смены были долгими и тяжелыми. Каждый день после школы Кася убирала, скребла и мыла квартиру, чтобы мать, вернувшись домой, порадовалась идеальной чистоте. Касина любовь к порядку — настоящий подарок.
Я не сказала ей, что у Митча отсутствует ген муковисцидоза, как и о том, что ребенок Хэтти умер. Еще накануне я думала, что оберегаю Касю, однако сегодня засомневалась — не подрываю ли, наоборот, ее доверие? Я совсем запуталась.
— Вот. — Я протянула билеты. — Это тебе.
Она поглядела на меня с любопытством.
— На самолет денег не хватило, только на автобус. Через полтора месяца после рождения ребенка мы с тобой едем в Польшу. Для малышки проезд бесплатный.
Я решила, что Кася должна показать дочку дедушкам и бабушкам — всем четверым, а также своим дядям, тетям и двоюродным братьям с сестрами. У нее целая толпа родственников, на чью поддержку можно рассчитывать. Мы с тобой были этого лишены, ведь мама и отец — единственные дети; наше семейное древо засохло еще до того, как мы родились.
Странно притихнув, Кася молча смотрела на билеты.
— А еще я купила тебе эластичные чулки. Моя приятельница, очень хороший доктор, сказала, что тебе нужно их носить для профилактики тромбоза, zakrzepica.
Последнее слово я специально перевела на польский, заранее отыскав его в словаре. На Касином лице застыло все то же непонятное выражение, и я испугалась, что слишком давлю на нее.
— Мне совсем не обязательно останавливаться у тебя дома, просто я боюсь отпускать тебя в дорогу одну с новорожденным младенцем на руках.
Кася поцеловала меня. Я в первый раз увидела у нее на глазах слезы.
Я рассказываю мистеру Райту об анализах Митча.
— Я поняла, что есть еще одна причина, по которой преступник отбирал бедных одиноких девушек: их слова меньше приняли бы на веру.
На солнышке я не взбодрилась; напротив, меня только больше потянуло в сон. Я заканчиваю говорить про Митча, речь становится все менее связной.
— Потом я отдала Касе билеты, она расплакалась.
Мне трудно сосредоточиться и отделить важное от второстепенного.
— Тем вечером я в полной мере осознала, какая она отважная девочка. Я считала Касю наивной и инфантильной, однако она не раз проявляла настоящее мужество. Плохо, что я не разглядела этого в тот раз, когда она встала на мою защиту, понимая, что Митч ей этого не спустит и изобьет.
Кровоподтеки и ссадины на лице и руках Каси красноречиво свидетельствовали о ее храбрости. Подтверждением этому служил и оптимизм — способность улыбаться и танцевать, несмотря на все трудности, ожидавшие впереди. Подобно тебе, Кася наделена даром видеть счастье в малом. Просеивая песок на золотом прииске жизни, она каждый день находит драгоценные частички.
И совсем не важно, что она, как и ты, страшная растеряха. Считать это признаком незрелой натуры — все равно что думать, будто моя хорошая память на вещи — признак взрослости. Стоит упомянуть и то, что, обучаясь иностранному языку, Кася усваивала только те слова, которые несли в себе позитивный смысл, и отказывалась запоминать противоположные, таким образом, лингвистически выстраивая собственный светлый мир. Согласись, это не наивность, а фантастическое жизнелюбие.
На следующее утро я поняла, что обязана посвятить ее во все события. Кто дал мне право полагать, что после всего случившегося с тобой я сумею уберечь кого-то еще?
— Я собралась поговорить с Касей, но она уже уселась на телефон, чтобы сообщить половине Польши о том, что приедет показать ребенка. А потом я получила письмо от профессора Розена, в котором он просил о встрече. Когда я вышла из дома, Кася весело болтала по телефону.
Профессор Розен назначил встречу у входа в здание «Хром-Мед». Несмотря на воскресенье, в клинике бурлила жизнь. Я ожидала, что мы будем разговаривать у него в кабинете, однако профессор повел меня к своей машине. Когда мы сели в салон, он запер двери. Митингующие по-прежнему стояли на своем месте, поодаль; в машине их выкрики были не слышны.