На твоих похоронах я тоже хотела твердо знать, что ты воскреснешь, но даже церковь может лишь надеяться, но не гарантировать, что, умирая на Земле, человек возрождается к прекрасной вечной жизни на небесах.
Гроб с твоим телом опустили в глубокую узкую яму, вырытую в земле. Вниз, вниз, мимо торчащих корней, царапающих стенки, еще ниже. Я бы отдала что угодно, лишь бы еще раз хоть несколько секунд подержать тебя за руку. Что угодно.
Капли дождя забарабанили по крышке. «Кап-кап, дождик, кап-кап-кап», — пела я тебе. Мне уже было целых пять лет, а ты только родилась.
Гроб достиг дна ужасной ямы. Какая-то часть меня опустилась в грязную землю, легла рядом и умерла вместе с тобой.
Мама шагнула вперед, вытащила из кармана пальто деревянную ложку и разжала пальцы. Ложка ударилась о гроб. Твоя волшебная палочка.
А я похоронила письма, которые подписывала «L.O.L.». И звание старшей сестры. И прозвище Пчелка Би. Нашу родственную связь, не важную для прочих. Мелочи. Пустяки. Ты знала, что я не складывала слова из макаронных букв алфавита, а отдавала гласные тебе, чтобы у тебя получилось больше слов. Я знала, что сперва твоим любимым цветом был лиловый, а затем стал желтый («Охра — самый эстетский оттенок, Би!»), а ты знала, что я любила оранжевый до тех пор, пока не открыла для себя более глубокий серо-коричневый, и ты меня за это дразнила. А еще ты знала, что моей первой фарфоровой фигуркой был котенок (ты одолжила мне пятьдесят пенсов из своих карманных денег) и что однажды я вытащила всю свою одежду из школьного чемодана и разбросала ее по комнате — единственный раз, когда я дала выход своему дурному настроению. В пятилетнем возрасте ты на протяжении целого года каждую ночь залезала ко мне в кровать. Я похоронила все, что мы делили друг с другом — сильные корни, стебли, нежные листья и цветы сестринской дружбы, — бросила в землю рядом с твоим гробом. И осталась на краю могилы, настолько раздавленная горем, что находиться в этом месте мне было невыносимо.
Я позволила себе оставить лишь тоску. Что это такое? Слезы, подступающие к глазам, чувства, комком стоящие в горле, пустота в груди по размерам больше меня самой. Все, что у меня теперь есть? Двадцать один год любви к тебе, и ничего. Неужели это «ничего» должно заменить ощущение упорядоченности мира — моего мира, — основанное на твоем существовании, сформировавшееся еще в детстве и взрослевшее вместе со мной? Ужас пустоты ни с чем не сравнить. Я стала ничьей сестрой.
Отцу дали зачерпнуть горсть земли. Он вытянул руку над гробом, но не нашел в себе сил разжать пальцы и спрятал руку в карман, высыпав землю туда, а не на тебя. Глядя, как отец Питер бросил первую пригоршню земли на крышку гроба, отец побледнел и, шатаясь, побрел прочь. Я подошла к нему и взяла его перепачканную ладонь в свою, кожей ощутив шершавость земли. Он посмотрел на меня с любовью. Эгоистичный человек способен любить, несмотря на свой эгоизм, верно? Даже если он причинил любимому человеку боль, предал его. Кому, как не мне, это сознавать.
Когда закапывали твою могилу, мама не проронила ни звука. Взрыв в космосе происходит бесшумно.
Ее безмолвный крик все еще стоит у меня в ушах, когда я подхожу к зданию уголовного суда. Понедельник, кругом людно. Войдя в переполненный лифт, я, как обычно, начинаю нервничать, что он застрянет, у мобильника пропадет сигнал и Кася не сможет до меня дозвониться, если у нее начнутся роды. Благополучно добравшись до третьего этажа, я сразу проверяю, не поступало ли сообщений: нет. На всякий случай проверяю пейджер, номер которого есть только у Каси. Согласна, это перебор, но, как и недавнее обращение в католичество, моя трансформация во внимательного и заботливого человека должна быть абсолютно полной, с молитвенными четками, воскурением благовоний, пейджером и особым рингтоном на телефоне, установленным специально для Каси.
Я наконец-то поняла, что не обладала даром заботливости с рождения и не могу считать его неотъемлемой чертой своего характера. И да, возможно, мои тревоги по поводу Каси — способ перевести мысли в сторону тех, кто жив. Memento vitae. Мне это необходимо.
Я вхожу в кабинет мистера Райта. Сегодня он не приветствует меня улыбкой, возможно, потому, что на этот раз мне предстоит говорить о твоих похоронах, или потому, что романтическая искорка, мелькнувшая за чаем в воскресенье, угасла под тяжестью моих слов. Свидетельские показания по делу об убийстве вряд ли похожи на любовный сонет. Держу пари, птицы Эмиаса не поют друг дружке о таких вещах.