Жертвы оказались не напрасны — лодки выровнялись и обрели устойчивость стальных плит на бетонном полу, но воины уже не стояли в полный рост как прежде, горделиво вскинув подбородки, а сидели, вцепившись в борта, уключины и плечи соратников, озираясь по сторонам подобно овцам, услышавшим неподалеку волчий вой.
Долго ждать новой атаки не пришлось — внизу будто тысячное войско разожгло походные костры: среди полей, усадьб и хлевов расходящийся волной вспыхивали белые искры в рыжих ореолах, чтобы мгновения спустя с сотрясающим рокотом расчертить усеянный звездами бархат. Метеоритный дождь — вот как это выглядело. Метеоритный дождь, льющийся с земли в ночные небеса.
Колдовские сферы взрывались как фугасы при любом касании или соударении. Два таких шара столкнулись в середине второго ряда, и раскаленная волна, оседлав крошащий доски грохот, швырнула ладьи на соседок как прибой — плавник. Корабли «бортанулись» — пара левых отделалась царапинами, а их экипажи — легким испугом, но двум правым повезло меньше. Взрыв подбросил лодку, приподнял нос, и перегруженный транспорт буквально закинуло на головы соратникам. По ушам резанул звук, словно с разбегу наступили на пачку яиц, вслед за ним желудок вонзился в глотку, и я грешным делом подумал поставить заслон во рту, чтобы не лишиться скудного ужина.
Вряд ли вид стошнившего колдуна как-то повлиял бы царящий вокруг хаос, но сойтись в финальном поединке в заблеванной мантии не очень-то солидно. Но пронесло — отвлекся на удержание строя и позабыл о свербящей требухе. Корабли удалось выровнять и развести в стороны, но треть бойцов с наиболее пострадавшего так и остались лежать на палубе горкой изломанных кукол, и в ярких вспышках файерболов отчетливо виднелись вылезшие из лопнувших черепов мозги и блестящие змеи выдавленных кишок. Соратники с посыпанными мукой лицами топтались как виноделы в лохани со спелыми гроздьями, вот только под ногами хлюпал ни разу не сок.
— Вниз! — завопил кто-то, и предложение показалось повстанцам более чем здравым.
Не прошло и секунды, как сотни глоток вразнобой потребовали немедленной посадки, словно на земле их ожидал дружеский прием с пивом и шашлыками. Но до внутренней стены оставалась еще половина пути, и приземлись мы прямо сейчас — и оказались бы зажаты меж двух каменных колец в десятки метров высотой, откуда выберутся разве что птицы, а таковых среди мятежников не числилось.
— Опускайтесь! — усатый старик с вытаращенными зенками схватил меня и начал трясти, и в такт голове задрожали все лодки.
Благо Борбо подоспел на помощь, и единственным, кто улетел за борт из-за внезапной качки стал тот самый усач — генерал без приказов и увещеваний схватил смутьяна за шкирку и вышвырнул в темень. После встал передо мной с секирой наперевес, готовый защищать колдуна хоть от самого Марзала.
Бойцы правильно растолковали и звериный оскал, и встопорщенные бакенбарды, и на флагман вернулось некое подобие порядка, зато на других ладьях начался форменный беспредел, особенно на крестьянских. Если бы не верная гибель под килем, каждый второй, а то и первый уже сиганул бы вниз, а так страх и негодование вылились в вопли, потасовки и мольбы всесветлой и добрейшей, но почему-то внезапно оглохшей Тенеде.
И тут в какофонию ужаса как гвоздь в пенопласт вклинились иные звуки, не имеющие ничего общего с позорной паникой. Гулкие протяжные стуки сменялись ритмичным боем: грум — бум, грум — бум! Больше всего это напоминало вступление «Богов войны» известных поборников истинного хэви-метала, и источник ласкающей душу мелодии не пришлось долго искать.
Ушкуйники стояли с гордостью декабристов перед казнью и, как положено крутым парням, не обращали ни йоты внимания на беснующиеся тут и там сполохи и бьющие во все стороны ослепительные протуберанцы. Пламя отражалось в прищуренных глазах, отчего и без того бесстрашные взоры из-под хмурых кустистых бровей казались охваченными огнем, источающими азарт грядущей схватки. Таких походов северные пираты еще не видывали, и жажда боя передалась не только в монотонный стук, но и полилась из растрескавшихся губ низким гортанным пением мужчин, выросших с оружием в руках и с Костлявой на широкой ноге.
У кого были гарпуны, били пятами в днища — грум! Предпочитавшие сражаться глаза в глаза отвечали обухами топоров в щиты — бум! Грум — бум! Грум — бум! И поверх — рокочущие холодным прибоем слова, которых я не знал, но перевод и не требовался — и без него понятно, о чем пели идущие на войну дети камней и снега. Их пение то взмывало ленивой морской волной, то опадало шелестом пены на гальке. То ревело вьюгой, то свистело сквозняками в пещерах и лабиринтах валунов. То протяжно вопило новорожденными воинами, то отрывисто вскрикивало отправляющимися в обители духов героями. В этой мелодии звучал сам Север, усмиряя страх в сердцах распоследних трусов и призывая к порядку паникеров. И после первого же куплета я сам воспрял духом, точно глотнул из заветного бурдючка.